– И как видишь, у нее ничего не вышло, – подразнил, оскалившись, Хуго. – Теперь я тертый калач. Но ты… Ты у нас… – похлопал Кенто по плечу, – точно в рай попадешь. – И еще раз зло подмигнул, а злости этой было в нем так много, что хватило бы на каждого из бригады.
– Я слишком много грешил. – Признался Толстяк-Мексиканец. – Но теперь я в царстве божьем…
– Заткнитесь! – приказал Поп.
Его глаза в сумраке коридора казались почти черными, только белела косая прядь.
– Что? – переспросил Хуго, потому что шум ног здесь внизу заглушал даже шум гигантских вентиляторов где-то под невидимым потолком.
Не должны быть у человека таких честных глаз, здесь под землей, думал Он. Глупо это, глупо…
– Заткнитесь! – повторил Поп. – Не до трепа.
– Нет в тебе нашей демократии, – бесстрашно и почти дразня Бригадира, засмеялся Хуго-немец, – ничего ты не понимаешь в великой истине – свобода! Совсем помешался на своей Африке. А свобода нас ждет там! – И тыкнул пальцем вверх.
– Пока она нас только жмет, – пошутил Он, смягчая обстановку.
– Потерпи немного, – попросил Поп, – просто потерпи… – И глаза его нехорошо блеснули, а желваки на скулах напряглись.
– Ладно, – согласился Сержант, – у нас договор до сих, а дальше я сам, куда глаза глядят, у меня эти командиры вот где сидят, – и похлопал себя ладонью по шее, на которой был застегнут «вечный» ошейник.
– Дело хозяйское, – примирительно ответил Поп-викарий, – никто не неволит, но пока ты в моей команде, и я тебе сверну шею, если что…
– Правильно. – Повел наглыми белесыми глазами Хуго, и в его повадке появилось что-то волчье, – пока… пока ты командир…
– Вот я и говорю, – медленно произнес Поп-бригадир, – пока…
И они оказались у турникетов, перед строем пангинов, затянутых в ремни, и даже Бар-Кохба перестал подавать многозначительные знаки, а предпочел за благо спрятаться в толпе.
По ту сторону уже обыскивали заключенных, и пангины действовали своими штырями виртуозней зубочисток.
Но Он успел потереть записку о пол и, не привлекая внимания, спихнул ее через сетку на этаж ниже. Потом внизу прибежит такой же Джо, слизнет ее своей штуковиной, и никто не докопается, как они держали связь. А если и докопаются, то это будет неважно, – по крайней мере, для всех них, даже если их поймают, потому что исход такого мероприятия, как побег, всегда один – смерть.
Еще привычные полчаса. Привычные, если бы не Мексиканец, от страха вращающий белками, и Хуго-немец вдруг успокоившийся и уснувший, как лошадь, стоя. Он наступил ему на пятку, чтобы он проснулся, и дернул Мексиканца за цепь, чтобы перестал дрожать, как осиновый лист. Не хватало засыпаться в самом начале. У Мексиканца слишком ответственная роль, чтобы сейчас свалять дурака – пангины не любят шуток.
Пангины, желтолицые – даже здесь под землей, скуластые, с невозмутимыми азиатскими лицами и налетом сладострастия. Форма висит на них, как с чужого плеча. Злопамятны и ухватисты, но ключ, спрятанный под кожей на ноге, вряд ли найдут. Один упирается короткой заостренной дубинкой в поясницу, другой бегло ощупывает, словно обезьянка, детскими ручками. Толчок посильнее – следующий.
Пронесло. Похоже, Джо, и правда, друг Пайса, подумал Он.
В столовую они вошли раскованными. На ужин стакан кофейного напитка, сандвич с соевой пастой, иллирийские улитки, политые горчичным соусом, и кусок пластилинового эрзац-хлеба, похожего на асфальт.
Когда Он был готов двинуться с подносом к своим, из толпы уголовников тенью вынырнул Бар-Кохба и положил руку на плечо.
Поговаривают, что он попался на том, что продавал беженцам конфискованные таможней консервы и однажды возомнил себя таким всемогущим, что презрел подельщиков. Поговаривают также, что прежде чем его спустили под землю, он кое с кем из них успел разделаться.
– Я все знаю… – шепотом произнес он, нагло упираясь взглядом. – Капитан, возьми меня с собой…
Лицо у Бар-Кохба жесткое, в оспинах, словно по нему прошлись напильником или выстрелили пекапсином в упор, узкое, острое, как лезвие ножа, и похож он больше на червя, но пользовался у пангинов странным послаблением – носил длинные сальные волосы. За ним и его дружками числилось несколько темных дел, и держали их обособленно в отдельной камере, а на работу водили исключительно по кухонным нарядам.
– Если с моим другом что-то произошло, ты же знаешь?.. – сказал Он и подумал, Господи, ну почему я такой смелый?
– Не волнуйся… – произнес Бар-Кохба. – Иногда мусорщик тоже на что-то годится…
– Он выпросил у меня жвачку, – произнес Он равнодушно, наблюдая, как капли воды поблескивают в лучах прожекторов и подхватываются вентиляторами над ржавой арматурой, чтобы осесть на стены. Ему не было никакого дела до этого негра.
– Зря, – сказал Бар-Кохба. – Один раз ему уже заплатили…
Но ясно было, что ему наплевать на уборщика так же, как и всем остальным на заводах Мангун-Кале.
Клешня на плече неотрывно преследовала до лотка с хлебом.
– Убери лапу! – сказал Он.
Бар-Кохба промедлил.
