А, может, я снова ошибся, думал Он, и нечего бояться. Может быть, я только так настроен. Но тысяча лет! А в действительности, один как перст и никому не нужен. Но тут же вспомнил, что «они» так и действуют – гораздо тоньше психологически и переигрывают как раз на частностях, и ловить их надо даже непонятно как – на интуиции, что ли. Он давно не играл в такие игры. Запутаешься здесь, как в трех соснах, думал Он. Нет в ней ничего необычного: ни третьего глаза, ни тайного знака, ни даже нимба вокруг головы, нету, – кроме самого факта присутствия здесь в конце третьего тысячелетия на морском песке. Атака в лоб чаще приносит минусы, чем плюсы – это точно, это неоспоримо, как море, как те горы, как сама старуха с ее поскрипыванием. Нет, стоп, старуха и поскрипывание – это опасность. Это понятно. Это принято. Но вот, что она тащит за собой?
Старуха порылась в складках юбки, достала резную трубку и принялась раскуривать.
– Съесть тебя, что ли? – вдруг спросила она, оценивающе рассматривая его, прищурив глаза и пуская дым через тонкие ноздри.
От неожиданности Он едва не поперхнулся.
Когда-то она была красива. Достаточно красива, чтобы морочить голову мужчинам и чтобы от былого что-то не осталось, как давний отпечаток на лице. Но теперь по обе стороны подбородка росло по седой волнистой пряди.
– Подавишься, – ответил Он и на минуту даже забыл, для чего забрался в эту даль.
Старуха смотрела лукаво.
– Не бойся, – произнесла она, – у меня первоклассная кухня и скороварки Пихтера.
– Ладно-ладно, – произнес миролюбиво Он и отодвинулся на всякий случай.
Во всех его приключениях с ним еще никто не разговаривал на гастрономические темы, а больше изощрялись в иных головоломках. Города так и остались их заповедниками – дерись, не дерись – вечной загадкой. И в каждом что-то новое, свойственное только этому городу, хотя, разваливаясь, они постепенно теряли силу. После шахт Мангун-Кале Он избегал некогда обжитых районов точно так же, как явно пустынных, боясь попасть в засаду, а жил в пригородах, хуторах или маленьких прибрежных поселках. Но, вероятно, все же из людей никого не осталось, даже из подземелья, потому что новых запусков Он больше никогда не видел.
– Что, страшно? – осведомилась она, кряхтя, – помоги-ка, кузнечик, подняться.
Девушки нигде не было видно. Но платье по-прежнему лежало на песке и выглядело вполне земным, настоящим. Спросить, что ли, подумал Он.
Старуха стала навешивать саблю.
– Вот таскаю сдуру…
– Что ж, ты здесь одна? – еще раз поинтересовался Он.
– Одна, – ответила Старуха, затягиваясь и выпуская клубы дыма, – как перст, – и поведала, доверительно наклонив голову и цепляя глазами его глаза, – я ведь сирота, круглая… Обидеть сироту грех!
– Грех… – согласился Он.
– А!.. плут… плут… все вижу! – Старуха вдруг ухватилась его за рукав. – Плут! – неожиданно твердо произнесла она. – Разорить хочешь!
– Да ты что? – Он с трудом вырвался.
Пальцы у нее были крепкие, как щипцы.
– … камнем по голове и концы в воду!
– Сумасшедшая! – возмутился Он.
– Девяносто лет прожила, а не думала об этом.
Идиотка, на всякий случай Он решил не перечить.
– О чем? – спросил Он, переживая позор и борясь со спазмами в желудке.
– Быть ограбленной на старости!
– Старая кляча! – выругался Он и как можно назидательнее добавил. – Богатая фантазия вредна!
Старуха молчала, словно переваривая услышанное. Впрочем, по ее лицу ничего нельзя было понять. Лишь две пряди по бокам подбородка шевелились утренним ветром, как живые.
– Не внове, а поныне… – погрозила она.
И философствовать тоже умела, а больше ее ничего не интересовало.
– Кто владеет холмами, тот владеет пляжем и горами, – произнесла она наконец и плюнула на песок.
Он пожал плечами:
– Какое мне дело…
Он не чувствовал двусмысленности фразы и сразу ничего не понял. Он не понял, что старуха проговорилась. Горы… они интересовали и его тоже. Он решил, что просто ослышался. Если в его жизни все вело к одному, Он, должно быть, нашел ключик к странностям мира.
– Раньше все, кто приходил из соседней долины или доходил до той скалы, платил две монеты, а теперь вот. – И она сложила дулю.
Экспансивности в ней было хоть отбавляй. Теперь она перестала быть добродушной старушкой, воинственно задирала крючковатый нос, и по-прежнему в ней что-то временами поскрипывало, но так, что Он не мог определить источника звуков.
– Так то было раньше, – сказал Он осторожно, пытаясь сохранить хрупкое равновесие перемирия, – когда деньги были в цене.
– Деньги имеют ценность всегда, – назидательно произнесла она, окончательно запутывая его. – Но раз у тебя их нет, ничего, отработаешь на кухне.
– Какой кухне? – невольно вырвалось у него.
– Обыкновенной, – ответила Старуха почти торжествующе. – Пойдем, пойдем, родимый, котел уже греется. Один ты у меня, сердечный, остался, совсем один.
