Кунигас стоял туча-тучей и молчал. Молчал и весь его дворец. Молчала Рута. Тогда посланец острой раковиной, выхваченной из-за пазухи, исполосовал до крови себе лицо, упал ниц и запричитал:
- Разожгите священный костер! Бросьте в тот костер меня! Мои глаза не хотят видеть отступника!
В пору было оцепенеть от этих слов. Впервые здесь, в рутском дворце, человеческие уста осмелились назвать великого кунигаса отступником, считай - предателем.
- Молчи, бенкард! Молчи, грязного ложа сын! - грозно выкрикнул Миндовг.
Но посланец Криве-Кривейты был, видимо, уже не в себе. Он, размазывая по лицу кровь, поднялся на ноги. Багровый от ярости, брызжа слюной, говорил прямо в глаза кунигасу:
- Мерзкий оборотень, за корону, за блестящую позолоченную игрушку, ты отдал нашим ворогам Литву, отдал прадедовскую веру. Беги скорей в Караляучус. Там уже собрались твои дружки-кровопийцы, чтобы вволю поплескаться в жемайтийской крови.
Миндовг, глухо простонав, ткнул его кулаком в раскрытый рот, выбил несколько зубов. Бесстрашный посланец хотел еще что-то сказать, еще шамкал окровавленными губами, но сзади налетел на него Астафий Рязанец, сбил с ног. Они покатились по снегу, сцепившись в мертвой хватке, как собака с гадюкой где-нибудь на лугу.
- Разожгите костер! - приказал Миндовг.
Ярко вспыхнули сухие поленья, словно были наготове, словно знали отведенный им час. В какой-то миг посланец Криве-Кривейты сдался, обмяк. Астафий Рязанец поспешил выпустить его из своих цепких рук, отпрянуть в сторону: коль тебе дано жить, ты не должен оставаться рядом с тем, над кем смерть уже занесла красное испепеляющее крыло.
Миндовг в мертвой звенящей тишине медленно прошел в нумас. Все оторопело смотрели ему в спину, не зная, что делать. В глазах у лежавшего на снегу посланца затлела надежда. Спустя несколько минут, показавшихся мучительно долгими, кунигас вернулся к костру, держа в руках искуснейшее изделие рижских золотарей - королевскую корону. Обеими руками он высоко поднял ее над головой (все думали: сейчас наденет), что-то прошептал и... швырнул корону в огонь. Это было так неожиданно, что у большинства присутствующих вырвался единый на всех звук - не то стон, не то всхлип. Некоторые (и среди них Астафий Рязанец) бросились к костру: сейчас станут голыми руками разгребать дышащие жаром угли и головешки, спасать корону. Но Миндовг властным жестом остановил их.
- Говорю тебе, Пяркунас: ты - бог моего народа и мой бог, - произнес чистым взволнованным голосом. - Говорю тебе, Пяркунас: католическую веру я принял не потому, что хотел получить заодно и королевскую корону, а потому, что меня обложили было со всех сторон, как обкладывают тура на ловах. Но сегодня я отрекаюсь от чужой веры и от короны, сегодня я возвращаюсь под твою могучую руку. И еще говорю тебе: ровно через три дня выступаю со всем своим войском в земли куршей и жемайтийцев, чтобы защитить их от крыжацкого меча.
Радостными кликами, одобрительным гулом встретили рутчане (не говоря уже о посланце Криве-Кривейты) слова кунигаса. Люди целовались, многие плакали. Дружинники взметывали вверх боевые топоры и мачуги.
- Веди нас! - гремело на площади перед дворцом.
-Веди, великий кунигас!
- Мы хоть сегодня готовы в поход на латинян!
Но Миндовг остудил горячие головы:
- Выступаем через три дня и все вместе. Того, кто ослушается, - в цепи.
Тогда возбужденный люд вспомнил, что латинян не надо далеко искать - имеются таковые в самой Руте. Скопом ринулись туда, где жили рыцарм и ландскнехты графа Удо. О доминиканце Сиверте в горячке забыли, а может, учли его особое положение при королеве Марте. Но монах объявился сам, прибежал к Миндовгу, Упал ему в ноги, часто дыша, залопотал:
- Тебя хотят убить. Граф Удо кричал перед рыцарями, что ты изменил святой римской церкви и папе Александру IV и что тебе надо проткнуть сердце стилетом. Где-то уже точат этот стилет. Остерегайся.
- А ты, что ж, за меня? - испытующе посмотрел на Сиверта Миндовг.
- Я за Бога, имя которому справедливость, - пылко ответил доминиканец, подымаясь с колен. - Сегодня же справедливость на твоей стороне, великий кунигас.
- Но я намерен изменить римской церкви. Я уже изменил ей.
- Церковь еще не Бог, - с прежней пылкостью заявил Сиверт. - Сегодня римская церковь не более чем богатый, в золотом убранстве, но холодный и неуютный дом. Сегодня в Риме считают, что лучший бог тот, во имя которого проливается больше крови. Святые отцы прямо от своих молитв бегут в лупанарий. Разве такой должна быть апостольская церковь?
Миндовг с недоумением смотрел на монаха. Странны эти речи в устах сына тевтонской земли, служителя римской церкви. Тут или какая-то хитрость, или безумие. Впрочем, человек, в последний миг избегнувший костра, вряд ли кого-нибудь удивит, если тронется умом.
- И давно ты так рассуждаешь? - полюбопытствовал Миндовг.
