— Бродяга есть бродяга, — сказал Росскам. — Больше бродяг не беру.
— Благодарю тебя, — сказал Френсис, пряча деньги в карман.
— Не нравишься ты мне, — сказал Росскам.
— А ты мне даже понравился, — сказал Френсис. — Да и я не так уж плох, когда узнаешь поближе.
Он соскочил с тележки и помахал Росскаму, а тот, не сказав ни слова и не оглянувшись, уехал на своей тележке, наполовину загруженной старьем и разгрузившейся от теней.
Френсис шел к дому, хромая сильнее обычного. Нога не болела так уже несколько недель. Терпеть было можно, но подниматься нормально над тротуаром она не желала. Френсис шел очень медленно, и прохожему показалось бы, что он отрывает ногу от тротуара, политого клеем. До дома было полквартала, и сам он не был виден — только серая веранда, — должно быть, его. Френсис остановился при виде немолодой женщины, вышедшей из другого дома. Когда они сошлись, он заговорил:
— Прошу прощения, леди, вы не скажете, где мне купить хорошенькую индейку?
Женщина посмотрела на него сперва с удивлением, потом с ужасом и быстро вернулась по своей дорожке в дом. Френсис смотрел ей вслед с суеверным чувством. Почему, когда он трезвый и в новой рубашке, женщина пугается простого вопроса? Дверь снова открылась, и появился лысый мужчина, босиком, в нижней рубашке и брюках.
— Что ты спросил у моей жены?
— Спросил, не знает ли, где мне купить индейку.
— Зачем?
— Да вот, — сказал Френсис и, умолкнув, повозил ногой по тротуару, — утка моя сдохла.
— Шагай не задерживайся.
— Понял, — сказал Френсис и захромал дальше.
Он окликнул школьников, переходивших улицу:
— Эй, ребята, не знаете, где тут мясная лавка?
— Да у Джерри, — сказал один. — На углу Бродвея и Лоун.
Френсис поблагодарил мальчика, подняв руку; остальные смотрели на него. Когда он двинулся дальше, ребята повернулись и убежали вперед. Мимо дома он прошел, даже не взглянув в ту сторону. Походка стала чуть легче. Надо пройти два квартала до лавки и два обратно. Может, там праздничная скидка. Курицей обойдемся? Нет.
К Лоун-авеню он разошелся, а перед Бродвеем шаг стал и вовсе для него нормальным. Струганый пол в мясном магазине Джерри был необыкновенно чист и посыпан опилками. Белые витрины с наклонным блестящим стеклом предлагали Френсису, единственному посетителю, великолепные печенки, почки, бекон, соблазнительные вырезки и отбивные, прекрасно смолотый колбасный и котлетный фарш.
— Что вам? — спросил мясник в белом фартуке. Волосы у него были такие черные, что лицо казалось беленым.
— Индюшку, — сказал Френсис. — Я хочу хорошую мертвую индюшку.
— Других не держим, — сказал мясник. — Только хороших и мертвых. Большую?
— А какие они — большие?
— Такие большие, что не поверите.
— А вдруг?
— Двенадцать-тринадцать кило.
— И почем такие звери?
— Смотря сколько весит.
— Правильно. Почем кило?
— Девяносто восемь центов.
— Девяносто восемь. Скажем, девяносто. — Он помолчал. — Килограммов на пять найдется?
Мясник скрылся в белой кладовой и вышел, держа в обеих руках по индейке. Взвесил одну, потом другую.
— Эта четыре с половиной, а эта пять шестьсот.
— Нам старшую птицу, — сказал Френсис и, пока мясник заворачивал ее в белый пергамент, выложил на прилавок пять долларов и мелочь. Мясник оставил ему на прилавке двадцать пять центов сдачи.
— Как вообще дела? — спросил Френсис.
— Так себе. Денег у людей нет.
— Деньги есть. Добыть только надо. Вот эта пятерка, что я тебе дал. За день сегодня заработал.
— Если пойду добывать деньги, кто в лавке останется сидеть?
— Да, — сказал Френсис. — Кое-кому приходится только сидеть и ждать. Но сидишь та в чистоте.
— Грязные мясники на рынке не удерживаются.
— Да, мясо чистоту и аккуратность любит. А как же.
— Правильно. Это всем не мешает помнить. Ну, желаю закусить своей мертвой.
Он дошел по Бродвею до салуна Кинга Брейди и оттуда посмотрел вдоль Норт-стрит на сарай Жестянки Уэлта внизу и на место бывшего шлюза — наконец-то при свете дня. На улице появилось несколько новых домов, но изменилась она не сильно. Он видел ее мельком из автобуса и вчера ночью из сарая, но, несмотря на перемены, принесенные временем, глазам его она предстала такой, как прежде; и взирал он сверху на вспять повернувшее время: два человека поднимались к Бродвею, один — похожий на него двадцатиоднолетнего. Вверх, вверх, вверх шагал молодой человек, приближаясь к нему, и Френсис понимал характер уличного подъема.
Холод индейки проникал сквозь пиджак, студил бок и руку. Он взял сверток под другую руку и пошел по Северной третьей улице к дому. Подумают, хочу, чтобы при мне зажарили индейку. Надо сказать: вот индейка, зажарьте к воскресенью.
