— Это ты искренне говоришь? Тебе и вправду жаль? — Челль впился в него взглядом, и Франц прекрасно понял его значение. Сын пришел к нему не как сын, а как журналист.
Он ответил не сразу. Слишком много было в подтексте. Слишком много воспоминаний, следовавших за ним всю жизнь… Но бессмысленно рассказывать это сыну — он все равно не поймет. Он давно вынес отцу приговор, и приговор этот, судя по всему, обжалованию не подлежал. Они стояли по разные стороны стены. А стена эта была слишком высока — заглянуть за нее и увидеть, что там делается, почти невозможно. И так продолжалось много лет… слишком много. Челль почти не видел отца, пока был маленьким, — тот сидел по тюрьмам. Пару раз мать брала его с собой на свидания, но маленькая вопрошающая мордашка в холодной, негостеприимной каморке — это было чересчур. Франц отказался от свиданий, решил, что мальчику лучше не иметь вовсе никакого отца, чем отца в каталажке. Может, это и было ошибкой с его стороны, но ошибку уже не поправить.
— Да, мне и вправду жаль Эрика, — сказал он вслух. — Мы знали друг друга с детства, и я сохранил о нем самые теплые воспоминания. Потом мы разошлись… выбрали разные дороги. — Франц развел руками.
Ему не надо было объяснять Челлю, что это за дороги.
— Это не так. У меня есть данные, что ты поддерживал контакты с Эриком и в последние годы. И что твои «Друзья Швеции» не сводили глаз с братьев Франкель… Ты ничего не имеешь против, если я буду делать заметки?
Франц пожал плечами и небрежно махнул рукой — делай, если тебе так надо. Он предельно устал от этих игр. В Челле было столько злости, и он ощущал эту злость чуть не в каждом его слове. Даже не злости — ненависти. Это была его собственная ненависть — испепеляющая, разрушительная, которая много раз ставила его на край пропасти, а если смотреть правде в глаза, изуродовала его жизнь. Сын сумел придать этому чувству иное направление. Франц внимательно читал все его статьи. Местные власти, политики — все они отведали яростную ненависть Челля Рингхольма, оформленную в печатные строки на газетных страницах. Собственно, они довольно похожи друг на друга, он и Челль, хотя исходные пункты разные. Движущая сила одна и та же — ненависть… Она в свое время сблизила его в тюрьме со сторонниками нацизма, встреченными еще во время первой отсидки. Они чувствовали то же самое, что и он, но Франц умел говорить, умел спорить и доказывать свою правоту. Отцовская риторика засела в нем на всю жизнь. Принадлежность к нацистской группе в тюрьме давала ему и престиж, и власть, он почувствовал свою значительность, а ненависть была достоинством, своего рода доказательством силы. И он вжился в эту роль. Взгляды и принципы, внушенные отцом, стали его взглядами и принципами, неотделимыми от личности. Личность и жизненная позиция как единый монолит. Так было у Франца. И у Челля, как он догадывался, то же самое.
— Значит, так… — Челль посмотрел на все еще пустой блокнот. — Значит, ты не отрицаешь, что поддерживал контакты с Эриком и в последние годы?
— Только в память о старинной дружбе. Ничего особенного. И уж во всяком случае ничего, что можно было бы связать с его гибелью.
— Это ты так считаешь, но так это или не так, будешь определять не ты. И в чем же состояли эти контакты? Письма с угрозами?
Франц хмыкнул.
— Не знаю, откуда ты взял эти сведения. Я никогда не угрожал Эрику Франкелю. Ты достаточно писал о моих единомышленниках, чтобы понять: всегда и везде, в любом движении есть горячие головы, способные на необдуманные поступки. И я почел своим долгом предупредить Эрика.
— Твой единомышленники… — произнес Челль с презрением, граничащим с брезгливостью. — Ты имеешь в виду этих полубезумных фанатиков, которые считают, что мы можем закрыть границы?
— Называй, как хочешь. — Франц устало прикрыл глаза. — Я не угрожал Эрику Франкелю. Но вот если бы ты убрался отсюда, то доставил бы мне большое удовольствие.
Челль хотел что-то возразить, но, очевидно, раздумал. Он встал и с плохо скрытой злостью посмотрел на отца.
— Ты мне никогда отцом не был, но я это пережил и переживу. Но если ты будешь продолжать втягивать моего сына в свои дела… — Он сжал кулаки.
— Я не втягиваю твоего сына ровным счетом ни во что, — сказал Франц, не отводя глаз. — Он уже достаточно взрослый, чтобы думать самостоятельно. Пер в состоянии сделать свой собственный выбор.
— Ты хочешь сказать — твой выбор? — крикнул Челль и почти выбежал из дома, словно уже был не в силах находиться в одном помещении со своим отцом.
Франц посидел еще немного, дожидаясь, когда успокоится пульс. Он думал об отцах и детях. И о дорогах, которые они выбирают. Или которые выбирают их.
— Как прошли выходные?
Паула стояла к ним спиной и сыпала кофе в кофеварку, так что и Мартин, и Йоста приняли ее вопрос на свой счет и дружно пожали плечами. Ни тот ни другой не ощущали никакого подъема. Психологический феномен, называемый «утро понедельника после хорошего отдыха», обошел их стороной. Мартина к тому же оба выходных мучила бессонница.
