— Теперь этого мы не узнаем, — вздохнул Коннор, — благодаря вам я получил и звание воителя, и титул рыцаря. Благодаря вам! Я высоко ценю то, что вы сделали, и если когда-нибудь вам понадобится моя помощь — можете на нее рассчитывать.
— Поверьте, не нужно давать таких обещаний. Это ни к чему, и вы все же преувеличиваете мою роль на суде Испытания. Чуть позже, когда эйфория победы пройдет, вы посмотрите на все иначе и пожалеете о данном обещании.
— Нет, — покачал головой Коннор, — слово сказано, обещание дано.
Он протянул мне руку.
— Забудем об Испытании. Я видел, как вы сражались и как вы себя вели на поле боя. Вы честный и благородный воитель, и я хотел бы видеть вас в числе своих друзей.
— Что ж, отвечу тем же, — я пожал протянутую руку, — быть другом рыцаря Штерна — это честь для меня.
— Коннор. Зовите меня Коннор, лорд.
— Тогда и вы зовите меня просто Лэнгрин. Или Лэнг — друзья чаще так меня называют.
— Хорошо, Лэнг, договорились.
Какое-то время мы с ним еще поговорили. Обменивались идеями насчет вооружения мехов, обсуждали тактику известных воителей, спорили насчет того, какой мех лучше — средний или тяжелый.
В процессе этого спора рядом с нами появился воитель из «Волчьей стаи» — гвардии или, если угодно, «дружины» моего отца. Эти воители были лучшими в графстве и в их число мечтал попасть каждый испытуемый. Это была элита. Лучшие бойцы, способные творить чудеса на поле боя, находясь в кабинах своих мехов.
Вне поля боя они выполняли роль личных охранников графа Тирра, занимались его поручениями.
— Лорд Тирр, — произнес воитель — украшенный шрамами бывалый солдат, — граф желает вас видеть. Немедленно.
— Прошу простить меня, Коннор, — вздохнул я.
Но тот лишь понимающе прикрыл глаза, мол, сам такой, все понимаю. Если отец зовет — нужно идти.
Покидать шумный зал с веселыми и слегка пьяными людьми — место, где царила атмосфера праздника, мне совершенно не хотелось.
Тем более когда я знал, чем мне грозит беседа с отцом.
Но все же я шел в приподнятом настроении, дав себе обещание, что как бы отец на меня ни орал, чем бы ни грозил, я буду сохранять невозмутимость и спокойствие. Пусть знает, что напугать меня или сломать не выйдет.
Отец, как обычно, сидел за столом в своем кабинете. Я здесь бывал нечасто, и это место мне не нравилось. Там всегда казалось, что все вокруг давит на тебя: и старинные шкафы, забитые монументальными трудами ученых и философов прошлого; и потемневшие от времени мягкие кресла, прошедшие через множество реконструкций и служившие нашей семье на протяжении многих веков; и темный, тяжелый, похожий на гроб рабочий стол отца, как всегда заваленный бумагами.
Отец, читавший какой-то документ, даже не оторвался от него, когда я вошел.
Как и должно, я стал напротив стола, заложил руки за спину и замер в ожидании, пока отец соизволит обратить на меня внимание.
Но он не спешил это делать — продолжал читать документ и лишь изредка стучал пальцами по поверхности стола.
Эту его привычку я помню с самого детства. Отец, когда размышлял, всегда тарабанил пальцами по столу, но учитывая, что пальцы, как и вся левая его кисть, были протезом или, скорее уж, роботизированной конечностью, звук ударов был глухим и тяжелым.
Отец никогда не рассказывал, как он потерял руку, но от ветеранов, старых воинов, покинувших службу в «Волчьей стае», я слышал несколько историй о том бое. Еще и Рикар частенько пугал меня страшилками, что отец, когда очень злился, хватал провинившегося этой рукой за шею, а затем его пальцы с легкостью раздавливали горло, ломали позвонки…
Может быть, из-за этого я так боялся этого звука, этих глухих ударов металлических пальцев по старому, покрытому многими слоями лака дереву. А еще именно эту дробь я слышал перед тем, как отец объявлял мне наказание.
Детские воспоминания нахлынули внезапно, и я вновь почувствовал себя маленьким мальчиком, нашкодившим и пойманным на горячем, который теперь стоял здесь в ожидании, пока отец решит, что делать дальше.
Отец вдруг перестал барабанить пальцами, отложил документ и вонзил в меня свой пронзительный, оценивающий взгляд.
— Сегодня ты получил желаемое?
Я разглядывал его лицо, пытаясь понять, насколько он зол, но так и не определив степень раздражения, не стал раздражать его еще сильнее своим молчанием и кивнул.
— Кажется, ты кое-что забыл сделать?
То, что должно было звучать как вопрос, звучало как утверждение или, скорее, обвинение.
Отец ждал, что я начну оправдываться, но я этого делать не стал.
— Что же? — с вызовом глядя ему в глаза, спросил я.
— Ты должен был принести клятву асессора!
— Насколько мне известно, клятву приносят добровольно и по своему желанию.
— А у тебя, значит, желания нет?
— Нет.
Наступила гробовая тишина, а затем вновь послышалась барабанная дробь. Отец глядел на меня, будто целясь, будто пытаясь взглядом просверлить меня.
— Тебе известно, какая у нас имеется проблема с домом Штерн? — спросил отец, продолжая неотрывно глядеть на меня.
— С домом Штерн? Насколько знаю, с ними у нас нет проблем. У дома Кракалис есть, между ними давние территориальные споры и…
