Перед глазами у меня все плыло, и я вжала запястье в лоб, пытаясь хоть как-то утишить боль. На фоне скрежещущих, гортанных взрыкиваний гулей что-то холодное разрасталось у меня в голове, грозя вот-вот лопнуть. Черные водовороты встали перед мысленным взором, дыхание пресеклось. Наверное, сейчас я потеряю сознание и очнусь уже среди фигур, блуждающих в тумане, среди трупососов. Или, может быть, попаду прямиком в звездную обитель Р'льех, к Древним. Так или иначе, ледяное понимание того, что сейчас я перестану существовать, пронизало меня сквозь боль, и в голове отчаянно забилась одна-единственная мысль — выжить.
Я услышала размеренное тиканье, механическое биение собственного сердца, с каждой секундой ускоряющееся, тогда как все вокруг от охвативших меня боли и ужаса словно замедлилось, стало размытым и обесцвеченным.
Я словно надела механические крылья и тут же выучилась на них летать. И вновь прозрела. Воздух как наждаком ободрал горло и ворвался в мои горящие легкие, будто я только что вытащила голову из-под воды. Боль ушла, сменившись морозным покалыванием, — так же было, когда я переступила ведьмино кольцо. Магия бушевала у меня в крови, Дар настойчиво рвался на свободу.
Гули рычали, их голодные пасти были всего в нескольких дюймах от моей плоти. Я чувствовала леденящий холод, а пальцами словно касалась железа, хотя под ними не было ничего, кроме воздуха. Вдох, выдох, и я ощутила, как отвечают мне защитные механизмы Грейстоуна в туннеле.
Протестующе завизжали ржавые шестеренки, и позади гулей лязгнула решетка. Голова Кожедера, самого массивного из всех, мотнулась назад, как на шарнирах.
Не то. Твари все еще оставались в туннеле со мной и Кэлом и могли причинить нам вред. Копье моего Дара, выдвинувшись, протянулось вперед и щупало повсюду вокруг шестерни и железные зубья, только и ждавшие своего часа. Я спустила их, и, с пронзившей мою грудь и сердце мучительной болью, в стонах и грохоте грандиозная машина Грейстоуна очнулась от дремоты.
Щелкнула пружина, и звук эхом отдался в моей голове. Я была машиной. Машина была мной.
Заржавленные штыри, покрытые старой кровью, но все еще острые, в беспорядке поднялись из стен и пола и убрались вновь. В ступне Кожедера, пробитая железом, взорвалась дыра. Гули завизжали и завыли, их синяя кровь, поливая штыри, брызнула на камни.
— Что происходит? — выкрикнул Кэл, закрывая уши. Между нами, вереща, повалился один из гулей, и Кэл с серым от ужаса лицом, приоткрыв рот, уставился на бьющееся в конвульсиях тело.
Я ощущала Грейстоун у себя в крови, его шестерни без единой заминки крутились в моем мозгу. Страх ушел, и теперь мною управлял только Дар. Я чувствовала всю машину разом, огромный, пульсирующий, дышащий, содрогающийся организм с сердцем, движимым паром. Я знала: чего бы я ни попросила, дом выполнит мой приказ.
Мне нужна была смерть гулей, и Грейстоун даровал мне эту жертву. Не двигаясь с места, не отпуская Кэла, я ждала, пока не стих последний отчаянный вопль и последняя капля мерзкой крови не упала на камни.
С трудом мы поднялись на ноги. Кэл трясся, как лист бумаги на ветру, но я обхватила его, прижав к себе, и вдвоем мы побрели на свет, к лестнице. Колени у меня были ободраны и кровоточили, плечо там, куда меня укусил шоггот, горело от боли, но в то же время я ощущала легкость и свободу, словно плыла по волнам. Дар, прошелестев где-то внутри в последний раз, улегся и вновь погрузился в сон, оставив меня выжатой как лимон, будто я только что пробежала марафонскую дистанцию.
— Чего ты улыбаешься? — поразился Кэл. Он явно слишком перетрухнул, чтобы понять, что произошло на самом деле, и я была этому только рада. Я сама еще до конца не осознала случившееся и просто не смогла бы ничего объяснить.
Хватая ртом воздух, Кэл взобрался следом за мной по ступеням, поближе к бодрящей осенней свежести.
