– Этот юнец ничего для меня не значит. Я не вижу для него иного будущего, кроме бессмысленной резни; но ты… В твоем будущем я вижу великие свершения. И Кузнец Войны тоже это видит – я замечаю это каждый раз, когда он говорит с тобой.
– Думаю, тут ты ошибаешься, – сказал Хонсю. – Он меня ненавидит.
– Это так, но все же ты командуешь одной из его Великих рот, – заметил Форрикс.
– Только потому, что Борак погиб в битве за Мажно Четыре-Ноль, и Кузнец Войны до сих пор не решил, кто будет его преемником.
– И это правда, но спроси себя: сколько времени прошло со дня битвы за Мажно Четыре-Ноль?
– Почти двести лет.
– Именно. И ты думаешь, что за все это время Кузнец Войны не смог подыскать кого-нибудь, кто бы возглавил роту?
– Очевидно, нет, иначе бы он уже назвал имя нового командира.
Форрикс вздохнул и сказал со злостью:
– Должно быть, твоя нечистая кровь сделала тебя таким же тугодумом, как и прихвостни Дорна, с которыми она тебя роднит. Подумай, Хонсю. Если бы Кузнец Войны сразу же назначил тебя преемником Борака, хоть кто-нибудь из его воинов признал бы тебя своим командиром? Нет, конечно же, нет, и они были бы правы, потому что тогда для них ты был всего лишь презренным полукровкой.
– С тех пор мало что изменилось, Форрикс.
– Тогда ты еще глупее, чем я думал, – прорычал Форрикс и зашагал по траншее к складам снабжения, оставив Хонсю стоять в замешательстве на недостроенной батарее.
Глава 5
Храм Машины, расположенный в самом сердце цитадели, излучал едва сдерживаемую энергию, как будто сами его стены дышали, наполненные жизнью и разумом. Конструкция храма странным образом напоминала органическую, хотя построен он был в честь того, что являлось прямой противоположностью природе.
Большую часть зала занимали сложные и вычурные механизмы; словно гигантский коралловый риф, они множились с каждым годом, заполняя собой свободное пространство. Весь зал был погружен в тусклое, янтарного цвета свечение, и где-то на грани слышимости глухо пульсировал постоянный низкий гул.
По невообразимому переплетению проходов между механизмами перемещались, как призраки, бритоголовые техники и сервиторы, облаченные в выцветшие желтые одеяния. За тысячи лет обслуживание священных технологий превратилось для них в ритуал, истинный смысл которого был давно забыт. Но, независимо от их первоначальной функции, обряды и благословения, совершаемые над механизмами, свою задачу выполняли: единственный обитатель зала был все еще жив.
Архимагос Каэр Амаэтон, Хранитель Священного света, смотритель цитадели Гидры Кордатус.
В центре зала возвышалась усеченная пирамида, на вершине которой в резервуаре, наполненном булькающей питательной жидкостью, помещалось лицо архимагоса – все, что осталось от его органического тела. От кожи тянулась ребристая медь проводов, и импульсы, передаваемые по каждому из них, заставляли сокращаться атрофировавшиеся мускулы лица. Насыщенные кислородом питательные вещества поступали по прозрачным трубкам в остатки кровеносной системы и отдельные фрагменты коры головного мозга, большую часть которого теперь заменяли аугметика и подключенный к ней километровый лабиринт логических стеков.
Электрический импульс сообщил Амаэтону о том, что кто-то к нему обращается, и лицо архимагоса исказилось.
– Архимагос Амаэтон? – повторил магос Наицин и затянулся сигаретой с черутом. Искусственные легкие выпустили дым через отверстия в его спине, и регенерационная система зала сразу же очистила воздух от загрязнителей.
– Наицин? – неуверенно спросил Амаэтон, с трудом двигая полными губами. – Зачем ты прерываешь мое единение со священным Омниссией?
– Я принес новости о сражении.
– Сражении?
– Да, господин. Там, наверху, идет битва.
– Ах да, битва, – согласился архимагос. Наицин не стал обращать внимания на заминку в памяти Амаэтона. Уже шесть веков он был напрямую подключен к бьющемуся сердцу цитадели, и все это время он контролировал каждую операцию ее систем и деятельность гигантского лабораториума, скрытого под цитаделью. Последние сто лет он уже не мог покидать этот храм, и по мере того, как тело его постепенно дряхлело и умирало, Амаэтон все больше становился частью цитадели. Недалек тот день, когда от старика не останется ничего, кроме биоэнграмм, и те пойдут на изготовление программных карт, с которых сервиторы-рабочие будут считывать задачи и инструкции.
Наицин знал, что чувство реальности Амаэтона, и до того шаткое, в последнее время еще больше ослабло, и только изредка он мог активировать достаточно памяти, чтобы говорить с другими. Первая атака врага вызвала в нем панику, отчего сознание архимагоса вновь обрело удивительную ясность, но сейчас эффект шока практически сошел на нет.
– Сражение, – повторил Амаэтон, и какой-то из его кристаллов памяти отреагировал на это слово. – Да, теперь я вспомнил. Они пришли за тем, что мы здесь охраняем. Они не должны это заполучить, Наицин!
– Нет, архимагос, не должны, – подтвердил Наицин.
– Откуда он вообще узнали о том, что это существует?
