«К моему изумлению, — рассказывал Хрущев, — Гомулка резко возражал против предложения о выводе наших войск, сделанного в 1957 году, и стал доказывать необходимость и полезность их пребывания на территории Польши.
Я был удивлен. Ведь помнил, как поляки поносили нас в 1956 году, когда всех собак вешали на Советский Союз, называли нас оккупантами, кричали: «Русские, убирайтесь домой!» — и потребовали, чтобы Рокоссовский был отозван…
А теперь тот же Гомулка не хочет и слышать о выводе советских войск из Польши. Пребывание наших войск на территории Польши не вызывалось военной необходимостью, а содержание их обходилось нам очень дорого. Я выяснил, что мы очень много платим в бюджет тех государств, в которых находятся наши войска. Вот почему Гомулка возражал: в интересах польского бюджета. Польше экономически выгодно получать от нас валюту за пребывание там советских войск. А мне он заявил:
— Тут политика, а политические выгоды не измеряются количеством материальных затрат».
Во время одного из приездов Гомулки в Москву, они хорошо посидели с Хрущевым. Они должны были вместе выступать на митинге советско-польской дружбы. Вдруг Хрущев неожиданно предложил рассказать правду о Катыни. И вроде бы Гомулка отказался:
— Это слишком трагическое событие для нас, чтобы говорить о нем на митинге. А документы у вас есть? Вы готовы ответить на вопросы семей, где тела остальных исчезнувших поляков? Нет, не с митинга надо начинать.
Хрущев был человеком настроения, импульсивным и в такие минуты был способен на многое. Но когда Гомулка в следующий раз завел разговор о Катыни, уже Никита Сергеевич отказался возвращаться к этой теме:
— Вы хотели видеть документы. Нет документов. Надо было просто сказать народу правду, как я предлагал…
Документы были, и Хрущев об этом знал. По его поручению этим занялся председатель КГБ Александр Шелепин. Третьего марта пятьдесят девятого года он представил Хрущеву написанное от руки предложение уничтожить учетные дела расстрелянных польских офицеров.
Для советских органов, доложил Шелепин, они «не представляют ни оперативного интереса, ни исторической ценности. Вряд ли они могут представлять действительный интерес для наших польских друзей. Наоборот, какая-либо непредвиденная случайность может привести к расконспирации проведенной операции со всеми нежелательными для нашего государства последствиями. Тем более, что в отношении расстрелянных в Катынском лесу существует официальная версия.
Для исполнения могущих быть запросов по линии ЦК КПСС или советского правительства можно оставить протоколы заседаний тройки НКВД СССР, которая осудила указанных лиц к расстрелу, и акты о приведении в исполнение решения троек.
Эти документы незначительны и хранить их можно в особой папке».
Основные документы были уничтожены, а оставшиеся, включая записку Берии, решение политбюро о расстреле от пятого марта сорокового года и письмо самого Шелепина, хранились в запечатанном пакете в личном сейфе заведующего общим отделом ЦК КПСС Константина Устиновича Черненко. Получив повышение, он передал пакет в VI сектор общего отдела, который ведал архивом политбюро. Эти документы показывали Андропову и Горбачеву, когда они становились генеральными секретарями.
Но Горбачев и в разгар перестройки делал вид, что ничего не знает. Он вручил запечатанный пакет с катынскими документами Ельцину в декабре девяносто первого года, когда происходила официальная передача власти. И только Ельцин распорядился предать документы гласности.
Главная военная прокуратура возбудила тогда уголовное дело N 159 «О расстреле польских военнопленных из Козельского, Осташковского и Старобельского спецлагерей НКВД в апреле — мае 1940 г.»
С семнадцатого марта девяносто второго года по второе августа девяносто третьего в соответствии с постановлением старшего военного прокурора Управления Главной военной прокуратуры работала комиссия экспертов во главе с директором Института государства и права Российской академии наук академиком Борисом Николаевичем Топорниным.
Главный вывод экспертов Главной военной прокуратуры:
