Хуже всего и страшнее всего было то, что рухнувшие устои общества открыли дорогу самым низким, самым отвратительным сторонам человеческой натуры, доселе сдерживаемым общественным порядком, привычками и твердой рукой закона. Добропорядочные барнумбуржцы на глазах превращались в клошаров, словно сошедших со страниц старинных книг о преступности времен Видока. Таких было немного, ничтожная часть общей численности городского населения, но теперь Барнумбург принадлежал им.
Пока город погружался в бездну безвластия и анархии, отец Сильвестр с немногочисленными коллегами пытался организовать эвакуацию детей, им помогали Цахес и Терентьев. Губерт жалел детей, к которым успел привыкнуть. Кроме того, старому и одинокому подводнику было просто некуда больше пойти. Терентьев о своих мотивах не распространялся.
Днем немногочисленные оставшиеся работники приюта искали транспорт и тех, кто был готов вывезти питомцев Рюгена в безопасное место, во Францию или на юг Германии. Таковых было немного, и еще меньше оказывалось тех, кому можно было безбоязненно доверить беспомощных пассажиров. Ночами рюгенцы запирались и отбивали набеги мародеров и просто безумцев. Попытки разграбить приют предпринимались с удручающим однообразием и регулярностью, больше всего бандитов интересовал спирт (ведь в любой больнице его просто цистерны, это каждый знает), но и извращенцев хватало.
Три дня назад Терентьеву удалось организовать прилет гироплана пожарной службы, который должен был вывезти оставшихся. Аппарат сел прямо на площади, у самого входа, и казалось, длинная и мучительная эпопея наконец-то завершилась…
… – Они никого не взяли… – пояснял отец Сильвестр, подслеповато щурясь. Его руки ощутимо дрожали, он часто и суетливо складывал их перед собой, переставлял с место на место разные мелкие предметы. Складывалось впечатление, что появление кого-то сильного, способного взять на себя хотя бы часть проблем, окончательно лишило старика силы воли, на которой он единственно и держался последние недели. – Ну, то есть они принимали на борт… Но не так, как мы думали… Не просто так…
– Золото и драгоценности, – лаконично сообщил Терентьев, в отличие от священника он был собран и жесток. – Никаких денег, только ценности. У нас с экипажем вышла небольшая размолвка на эту тему.
Терентьев снова усмехнулся уже знакомой недоброй усмешкой.
– Остановить не сумели? – уточнил Басалаев.
– У нас было только два ружья, а там четыре рыла с карабинами, – пояснил Иван. – Я… Мы положили двоих, а потом еще пришлось порешать с теми, кто обозлился на нас за то, что геликоптер сбежал пустой.
– Идиоты, – подытожил Басалаев. – Надо было с самого начала хватать всех и бежать.
– Знали бы, где упадем, соломки бы подстелили, товарищ майор, – буркнул в ответ Терентьев. – Глядя из сегодня – да, надо было. Но кто же знал, что в Барнуме все посыплется в считаные дни? А потом было уже поздно. Вы не видели, что здесь творилось… Мы не могли так рисковать.
Он умолк, испытующе глядя на Басалаева, как будто чего-то ждал, но не решался спросить. Майор скривился, колеблясь, но все же произнес, будто нехотя:
– С ней все в порядке. Мы ее нашли и вывезли на восток.
Терентьев склонил голову в жесте молчаливой благодарности.
– А теперь позвольте и мне вступить в разговор, – желчно попросил Таланов. Головная боль словно вонзила множество острых зубов в затылок, к горлу снова подкатила дурнота. Капитан сглотнул и через силу продолжил. – Мы в осаде. Пока им не до нас, но это буквально считаные часы. Надо уходить, и не по верху, здесь есть какая-то канализация, сток?
– По земле никак, у вас нет никакой поддержки? – задал встречный вопрос Терентьев. – Мы уже об этом думали, здесь идиотская планировка, из здания нет выхода к коммуникациям. Надо отойти почти квартал и пройти по коллектору.
– Северная часть подвала, с отдельным входом, тот тупичок, где четыре колонны, что там со стеной? – неожиданно спросил по-немецки Басалаев у отца Сильвестра.
– Сплошной кирпич, – ответил за священника Губерт Цахес. – То есть камень фундамента и кирпичная обложка.
Майор выдохнул с видимым облегчением.
– Капитан, нужны все люди, каких можно освободить от службы, – обратился он к Таланову и повелительно скомандовал Цахесу, снова перейдя на немецкий. – Ломы, молотки, кувалды, все, что есть из хозяйственного инвентаря.
