Зеус де Рейтер развил идеи Маркса и предложил ссужать деньгами человеческий труд, а не привлекать труд под ссудные деньги, таким образом, долг появлялся бы только против затраченных усилий, а не предварял их. А Харли Таккетман завершил создание законченной концепции простой, но гениальной мыслью – если денежная масса неизбежно умножается, вступая в противоречие с ограниченностью потребления… нужно придумать большую яму, в которую можно сбрасывать всю «лишнюю» наличность, не покрытую прямым потреблением. И такой бездонной «ямой» могло стать освоение Мирового океана.
Это граничило с чудом – убедить мировых лидеров и деловые круги в неизбежности чудовищных катаклизмов, готовых разрушить цивилизацию и бросить мир в круговорот войн и революций. Но чудо свершилось – голоса ученых были услышаны.
Теории «национального социального капитализма» и «равновесной экономики сглаженного цикла» Таккетмана и Рейтера стояли на прочном фундаменте – огромной и чудовищно дорогой структуре морских и подводных работ. В океан можно сбрасывать любые деньги – в этой индустрии никогда не бывало «достаточно» людей, техники, энергии – всего. И чем больше денег и сил вкладывалось в море, тем больше возвращалось обратно – в виде новых технологий, сплавов, керамических материалов, фундаментальных исследований, роста промышленности, потребности в образованных и профессиональных специалистах. Каждый шаг в Глубину стоил все дороже, уничтожая пресловутый кризис перепроизводства и обогащая человечество новыми сокровищами.
Двадцатый век стал поистине «золотым веком», эпохой невиданного подъема, торжества техники и человеческого разума.
Это было время и мир, в котором определенно хотелось жить.
– Позвольте вопрос, – полюбопытствовал меж тем ученый у Шафрана.
– Спрашивайте, – благосклонно кивнул бородач.
– Я вижу у вас нашивку «ярлыка»…
– Да, – с вполне понятной гордостью отозвался Аркадий. – «Ярлык на великое погружение»[33]. Два года как.
– Понимаю, но вопрос немного иной… Как вы себя чувствуете теперь, после такого?
– Прекрасно, – с подозрением ответил Шафран. – Просто великолепно!
– Нет, вы не поняли, – извинился Радюкин. – Я не о здоровье. Как вы себя чувствуете теперь, ведь по сути, как я понял, «ярлык» – это огромная ответственность.
Аркадий задумался.
– Да, так и есть… – сказал он наконец. – Ответственность… Самое верное слово. «Ярлык» – это высочайшее доверие, лично от Императора. После такого начинаешь следить за собой пуще любой врачебной комиссии. Нас, «ярлычников», мало, и обычно мы уходим на покой сами, как только чувствуем, что в организме что-то не так. Доверие – это все, и его нельзя обмануть… – Механик немного помолчал и закончил с ноткой неожиданной грусти: – Скоро и я уйду на берег. Сердчишко слегка постукивать стало, комиссии еще прохожу, но сам-то чувствую. Еще немного, и пора…
Механик умолк, ученый счел тему исчерпанной и заговорил о своем, но Илион уже не слушал. Он увидел резко сузившиеся зрачки Шафрана и дрогнувшие пальцы бородача, резко и отрывисто забарабанившие по стеклянной столешнице (под куполом не было места ненадежным натуральным материалам) – верные признаки неожиданной тревоги. Механик шевельнул бровью, Илион проследил направление движения и понял, что насторожило товарища и коллегу.
Исчезли рыбы, все до единой. Подсвеченная прожекторами вода за толстым армостеклом отливала синевой, лишенной всяких признаков жизни.
Шафран извлек из кармана верный стетоскоп и, стараясь не привлекать внимания, приложил чашечку к стеклу, сосредоточенно хмуря брови. Крамневский закрыл глаза и умственным усилием отсек все постороннее – речь окружающих, людской смех, звон посуды и слабый шум работающих механизмов. Он положил ладони на поверхность купола и сосредоточился, превратившись в слух. Радюкин с любопытством наблюдал за странными манипуляциями подводников.
Когда Илион говорил Салингу про вибрации, он был совершенно искренен. Главное для человека глубины – окружающие его вибрации, в них – все. Человек может жить под водой только благодаря слаженной работе множества механизмов, которые защищают, дают воздух, энергию и тепло. Дрожь этого слаженного оркестра расскажет понимающему о том, что все работает хорошо и правильно или наоборот – что-то барахлит. Поэтому у настоящего подводника всегда профессионально отточены слух и чувствительность к малейшему сотрясению.
Вначале он не ощутил ничего необычного – обычный ровный фон всего комплекса – машины, движки, генераторы, компрессоры Экстаза выпевали обыденную ровную мелодию. Все было как всегда. Но что-то же насторожило Шафрана… Илион зажмурился и чуть ослабил давление на стекло, прикасаясь к нему самыми кончиками пальцев, бороздами чувствительных подушечек. И тогда он почувствовал.
Легкий, легчайший толчок где-то далеко на западе, передавшийся сквозь многие мили воды, стекло и посторонний шум – Илион ощутил его даже не пальцами, скорее неким уголком души. Как тихий лязг передернутого затвора на балу, как шепот убийцы среди шумного веселья карнавала. Затем еще один. И еще.
