«Ягеры» продвинулись метров на двадцать и вернулись к прежнему образу действий – поочередные короткие перебежки отделениями. Бронетехника все так же неспешно катилась вперед, «Финдер» больше не стрелял, но башня равномерно вращалась влево-вправо, поводя удлиненным стволом, все еще источавшим густой белесый дым. Прапорщик разъярился от того, что до сих пор молчит расчет ПТУР, но в следующее мгновение вспомнил, что ракетчики находятся в его прямом подчинении и могут открывать огонь только по прямому приказу.
– По бронетехнике, ракетами – огонь! – прокричал он в трубку полевого телефона.
И сразу же огненная стрела со свистом вылетела из-за пригорка, за которым укрылись противотанкисты. Ракета устремилась к танку, но шла как-то странно, даже без оптики было видно, что маленький снаряд сильно забирает в сторону. Кажущийся игрушечным взрыв расцвел и мгновенно опал в стороне от автосапера.
– Вашу мать… – пробормотал прапорщик в растерянности.
Так случается – человек готовится к экзамену, зубрит параграфы, занимается самопроверкой и более-менее уверен в своих силах. Но приходит урочный час, и с самого начала все валится из рук, все идет неправильно. Меняются экзаменационные вопросы, заболевает старый знакомый преподаватель, и его место занимает злобная мегера. Накрепко выученные знания испаряются, как капля воды на раскаленной сковороде. И вот уже не остается ничего, кроме липкого, удушающего страха и желания, чтобы все это наконец закончилось. Как угодно, пусть даже двойкой, но – закончилось.
Еще один ракетный пуск прошел так же бесславно – снаряд ударил в каток сапера, не оставив даже следа на мерно крутящейся поверхности. С вражеской стороны завели заунывную воющую песню минометы, пытаясь нащупать ракетчиков. До наступающей пехоты осталось метров сто, даже меньше, в перебежках «ягеров» чувствовалась уверенность и безжалостная решимость. Ответный огонь слабел с каждой секундой, взвод уже проигрывал бой, который толком еще даже не начинался.
Выстрел из безоткатки с фланга оказался очень удачным – саперу вывернуло трак, машина развернулась на месте и задергалась с механическим упорством насекомого, быстро переключаясь то на передний, то на задний ход. Танк, видимо уверившись, что здесь мин больше нет, бодро выкатился из-под его защиты и пошел прямо к командно-наблюдательному пункту, на ходу стреляя из башенного пулемета.
Прапорщик стиснул автомат с такой силой, что, казалось, сейчас сломается дерево рукояти и цевья. Все тактические ухищрения и задумки, тщательно выученные из уставов и опробованные на изнурительных тренировках, вылетели из головы. Осталась лишь иррациональная и жгучая обида на командование бригады, которое, наверное, что-то сделало не так, если все идет настолько скверно. Множество возможных команд и указаний роились в его голове, но ни одно не казалось достаточно хорошим. Варианты сталкивались, мешались, перебивали друг друга.
– Пропадем! Отступать надо! – прокричал кто-то чуть в стороне. – Отойдем и закрепимся снова!
Один из пехотинцев вдруг бросил винтовку и пополз обратно, в тыл, смешно перебирая ногами, штаны комбинезона сбились у него на заду складчатой горкой. Прапорщик, действуя, словно во сне, поднял оружие и выстрелил дезертиру в спину, даже не окрикнув.
– Держаться! Не отступать! – сипло крикнул комвзвода, в его голосе не осталось командирской уверенности, словно он не приказывал, а полемизировал.
Вражеские минометчики сменили наводку, мины редкой цепью ложились вдоль мелких, едва ли по пояс, траншей. Кто-то истошно завопил от боли. В следующее мгновение осколок ударил комвзвода в шею, под край каски, и воин умер на месте.
Но в этот момент случилось чудо.
Машина была удивительно странной, как будто собранной из нескольких частей, грубо сваренных наживую. Корпус, как у грейдера, вытянутый, на трех осях и шести широких колесах. На балочном корпусе разместилась вращающаяся платформа со сложным открытым механизмом и гидроприводами, даже не прикрытая щитом, но с длиннющим стволом без дульного тормоза. Точнее с двумя стволами – толстым и тонким, в одном блоке. За сложным казенником громоздились два здоровенных барабана, похожих на бочки для газойля в автопоездах. Довершала картину кабина, как у обычного крана, прижавшаяся сбоку, словно приставленная в последний момент на единственное более-менее свободное место.
Удивительный агрегат, гремя и стуча, выкатился к пригорку, у которого окопались ракетчики. С подножки грузно спрыгнул здоровенный мужик с солидным пузом, отчетливо угадывавшимся даже под мешковатой формой. Мужик тряхнул бородой и с ходу закатал в лоб одному из собравшихся «закрепляться снова» чем-то похожим на деревянный крест с оборванным шнурком.
– Что, отроки, испугались филистимлян?! – трубно, как мамонт, провозгласил он, перекрывая весь сторонний шум. – Бояться можно! Отступать – нельзя!
Мужик, при ближайшем рассмотрении оказавшийся Афанасием по прозвищу Пастор, припал к земле, но от этого его голос в громкости не потерял.
