– Вы представляете, сколько у вас будет дезертиров к утру? – с явственным отчаянием в голосе спросил он у полковника.
Отблеск пламени усилился, стало видно, что это не иллюзия и не оптический обман. Большой, яркий костер. Чудовищные крики боли раздавались непрерывно, далеко разносясь в ночи, с легкостью достигая передового края бригады.
– Да. Будут. Но немного, – ответил Петр Захарович. – И пусть они дезертируют сейчас, чем завтра, в решающий момент.
– Чудовище, – прохрипел Джеймс. – Бог мой, чудовище… Но неужели никто… – он оглянулся, теперь, когда англичанин не контролировал себя, акцент в его словах стал отчетливее, заметнее. – Неужели никто не прекратит страдания этих несчастных?!
– Никто. Потому что я отдал четкий и ясный приказ – стрелять только по противнику. И вы знаете об этом.
– Петер, вы не лучше их, – бросил Ванситтарт прямо в лицо командиру, с безнадежным отчаянием. – Вы такой же подонок и мерзавец!
Он не ждал ответа, но Зимников, почти невидимый в темноте, отозвался. Медленно, тяжело, как будто каждое слово стоило ему невероятных усилий.
– Нет, я не чудовище. Я командир бригады, против которой стоит страшный враг. У меня мало людей, мало снарядов, почти нет тяжелого вооружения. Но мы должны сражаться дальше. И я использую любую возможность для этого. В том числе – показываю моим солдатам, что ждет их в плену. Можете думать обо мне, что угодно, это мои грехи, и я сам отвечу за них перед Всевышним, не вы. И наконец…
Особо страшный, пронзительный крик прервал его слова. Полковник замер, потому что в громком, протяжном стоне он разобрал отдельные слова.
– Не может быть, – прошептал он.
– Пастор, – эхом отозвался Ванситтарт.
В голосе несчастного не осталось ничего человеческого, но слова, что были произносимы им, не оставляли ни тени сомнения – кто выкрикивает хриплые, захлебывающиеся фразы.
– Засуха и жара поглощают снежную воду, так и преисподняя поглотит грешников! Забудет их утроба матери; будут лакомиться ими черви, не остается о них памяти! Сломится беззаконник, как дерево!
– Афанасий… Но он же погиб вместе со всем взводом… – выдавил Зимников.
Голос диакона креп, он гремел в ночи, как погребальный звон потустороннего колокола.
– Я вижу, как хлеб ваш станет пеплом, опустеет город, и жилища будут покинуты и заброшены, как пустыня! Народ безрассудный, не сжалится над вами Творец, и не помилует!
– Минометы! – гаркнул Ванситтарт, по лицу его текли слезы. – Я прикажу открыть огонь, и можете меня расстрелять!
Казалось, человек не в силах кричать еще громче, но диакон Афанасий проревел во всю мощь горла, устрашающим гласом:
– Мы умрем, но за нами придут те, кто совершит возмездие! Проклинаю вас, нелюди! Проклинаю!!!
В это мгновение Зимников понял, что означала двойная серия сигнальных ракет. Он резко развернулся и выпрямился, готовый отдать приказ, который уже никому не было суждено услышать.
Ночь превратилась в день. Ослепительный белый свет затопил мир, выжег тьму, истребил даже самые мелкие тени. Все вокруг стало светом, немыслимо ярким, обжигающим. Убийственным. За светом пришел шум – чудовищный, одновременно низкий и в то же время пронзительно-свистящий рев. Грохот ударной волны, расходящейся, как круги на воде. Но его полковник уже не услышал.
– Вспышка! – закричали снаружи одновременно несколько голосов.
И верно, даже сквозь брезентовую крышу палатки было видно разгорающееся вдали свечение.
– Работаем, не отвлекаемся! – рыкнул Александр, в первую очередь, на самого себя. – Все важное для нас – в операционном поле. Текущие операции заканчиваем, новых пока не берем.
Спустя некоторое время все врачи, кроме дежурных, внимательно смотрели на старшего и ждали… Откровения? Чуда? Ну что ж, будем творить чудеса из подручных средств. Начать с того, что не допустить паники.
– Но и от горестей нам богами ниспослано средство, доблесть могучая, друг – вот этот божеский дар, – нараспев проговорил Поволоцкий и сразу спросил: – Кто помнит, откуда это?
– Архилох… – неуверенно произнес один из молодых врачей. – В переводе Вересаева… Но… к чему это?
– Итак, кто скажет, к чему? Наставление все читали?
– Взрыв произошел примерно двадцать минут назад, – голос юноши звучал уже увереннее, – значит, осадки до нас донесет через сорок минут – час. В это время мы в безопасности.
– Отлично, и что мы должны делать?
– Развернуть пост радиационного контроля… подготовить всех транспортабельных к эвакуации… по выпадению осадков – укрыться…
– Ну практически зачет.
Напряжение разразилось смехом. Нервным, пронизанным истерическими нотками, но все же смехом.
– В журнал записали? Очень хорошо. Развертываем павильоны, остальное – по наставлению. Секретам занять позиции, команде выздоравливающих – быть в готовности отражать атаку. Когда пойдут осадки – дежурить на сортировке по полчаса, секреты снять, выставить обратно по моему распоряжению. И помните, мы – гвардия, а гвардия не бежит.
