Художественный мир произведения на первый взгляд предстает полным абсурда, разъединенности и логических несоответствий. Проводником в этот мир, единственным сознанием, которому можно доверять, потому что он избирает понятный и общепринятый способ коммуникации (а не "язык цветов", к примеру), является главный герой, от лица которого ведется повествование. Именно его глазами читатель видит и перевернутые закономерности мира, и происходящие с рассказчиком события, и попытки их анализа.
Свежесть, возвращение к силуэтам предметов, которые выплывают из тумана. Они выглядят так, словно ты и не видел их никогда.
Вот и мой образ выплыл из такого тумана, после которого я увидел себя со стороны.
Червь-поезд под номером 440 поглотил своих пассажиров. Прокатываясь по всему городу, он, не обращая внимания на отсутствие путей, выбирал в толпе тех, кому посчастливится совершить небольшое путешествие.
Беги, не беги — догонит в любом случае, он слишком быстро движется. Спрячешься в здании или запрёшься в подвале — вплывёт туда как призрак, нарушив все мыслимые законы физики. Но ведь большую часть из них он никогда не соблюдал, почему бы не нарушить ещё?
Сюда попали разные люди, некоторых поезд схватил в самом неподходящем виде — от медленно тонущих в ваннах обывателей до спешащих на важнейшую встречу в жизни «трудоголиков».
Все рассаживались по своим местам, помогали друг другу и, чтобы преодолеть неловкость начинали обычные разговоры, какие только можно услышать в подобном месте.
— Сколько шипящих согласных сгорает при движении такого поезда? — спросил полупрозрачный господин, весь сложившийся на полке в виде детского замка из кубиков.
— Множество, думаю, больше ста, — последовал невнятный ответ девушки, нормальной на вид, у которой из сумочки торчала деревянная рукоятка топора.
Поезд между тем набирал обороты и, снеся несколько явно нежилых зданий, выехал за пределы города.
Я же был проглочен таким образом — разглядывая иллюстрированный журнал, задержался на фотографии пустыря, на котором якобы когда-то располагался настоящий архитектурный шедевр, который я должен был увидеть на следующей странице. Но не успел.
Поезд появился из фотографии, прорвал границу между изображением и мной, и поглотил меня. Нет, он снёс меня, разорвал на мелкие кусочки, которые уже сами собой склеились в купе.
Усевшись на свободное место, я вклинился в беседу о неудобствах самосклеивания.
— Стойте, это ведь так неприятно, части тела так легко путаются и встают не на своё место, представьте, у вас могут глаза остаться на спине, или чего похуже, — несколько нервно говорил я, оттого становясь ещё болтливее, чем обычно.
— Это только поначалу, и потом, неужели вы никогда не хотели себе глаз, как вы выразились, на спине, это ведь совершенно другой опыт реальности, — заметила мне женщина с голубым градиентом вместо кожи.
Я вынужден был согласиться и под предлогом осмотреться, покинул это место, оставив на сиденье мой несколько подпорченный вторжением поезда журнал.
Вагон был заполнен не полностью, как, мне кажется, только четверть всех мест была занята. Но ведь впереди ещё столько остановок, где поезд наверняка найдёт новых пассажиров.
Начав выбрасывать в воздух шипящие, он двигался вперёд.
Скоро должна была наступить ночь.
Вернувшись обратно, обнаружил, что все места, пустовавшие до этого в моём купе, заняты другими пассажирами.
Кроме голубой дамы, теперь тут сидел старичок, полностью утопающий в просторной, покрытой пылью, одежде. В руках он сжимал кирку, ничего не говорил, даже не смотрел на своих соседей, и единственное, что его могло заинтересовать, это вид в окне.
А прямо напротив меня на верхней полке уже устроилась темнота. Фигура, которую вообще нельзя было принять за человека, такая плотная и густая, что казалось, будто кусочек ночи просто вторгся и занял это ограниченное пространство. Смеркалось, а потому я не особенно поддерживая беседу, а выступая скорее не очень внимательным слушателем, готовился ко сну. Расстелив небольшой луг на своё спальное место, я улёгся.
Солнце быстро зашло, и тут я впервые увидел её по-настоящему.
Лёжа на своей полке, она вспыхнула сотнями звёзд, планетами, такая холодная и отстранённая темнота стала живой и приветливой. Я смотрел на неё затаив дыхание.
От меня не ускользнули её несколько падающих звёзд смущения.
Сам же я стал подобен лунному цветку, тянущемуся к полумесяцу.
Даже сверчки, чьи потрескивания я слышу всю свою жизнь, поутихли в этот момент.
Как обратиться к сияющим звёздам, что находятся совсем рядом, тут, в нескольких метрах, но одновременно с этим и так далеко от тебя?
Просто подойти, направить на скопление телескоп, благо я видел, что кто-то из пассажиров в другом конце вагона вёз что-то подобное.
Вытянув руку, я наивно попытался их достать.
— Может, вы прекратите, тут и так далеко не жарко, — заворчала дама-градиент, обращаясь ко мне.
Действительно, от меня шёл сквозняк, выражавший мою неуверенность в себе при одной только мысли о скоплении звёзд напротив меня.
