– Они сыпались, пока мы разваливались в воздухе! – крикнул тот, зажмуривая от ужаса глаза. – Вот оттуда и до этого острова. Они везде!
– Собирайте своих людей, – сказал я пилоту. – Скоро здесь будут спасатели. Я пойду тут кое-что поищу.
Затем я окликнул Нуя:
– Прогуляемся?
– Конечно!
Путь падающих реапланов был отмечен поломанными деревьями и кусками обшивки. Половина этих кусков, так же как танков, уже практически ушла в болото, поэтому я поторапливался. Я дважды вызывал Щербатина по радио. Сначала он что-то невнятно прокричал, потом не ответил вообще. Мне стало не по себе.
Если он жив, рассуждал я, значит, упал на мягкое – в болото. Если молчит, значит, одно из двух: либо уже утонул, либо рацию залила вода. В любом случае искать Щербатина следовало не на сухом берегу, а в самой грязи.
Первые два танка, попавшиеся нам, мы простучали – вдруг откликнется уцелевший оператор. Но никто не откликнулся, и мы бросили это дело. Пусть о них заботятся спасатели. Мне важнее было отыскать Щербатина.
– Щербатин! – громко крикнул я, уже не надеясь на радиосвязь.
Мне никто не ответил. Мы уже прилично удалились от своих и не видели их за деревьями. Нуй настороженно поглядывал по сторонам, держа наготове ружье.
Я снова позвал Щербатина, хотя не надеялся услышать ничего, кроме бульканья и вздохов из болотных недр. И вдруг позади нас загрохотали самопалы.
Мы с Нуем мгновенно прильнули к земле, но затем с понимающими усмешками переглянулись. Ивенки не ушли, они пропустили пехоту и, сомкнув кольцо, снова взялись за стрельбу. Старый и хорошо всем знакомый прием. Командам это ничем не грозило, отбить такое нападение – раз плюнуть. Тем более что командир «Лавины» наверняка догадается взять под командование мою группу.
Хуже было, что мы остались вдвоем без прикрытия и не сможем соединиться со своими. Но и это не слишком огорчало.
– Будем пробиваться? – спросил я. – Или пойдем дальше искать?
– Справятся без нас, – сказал Нуй. – Идем искать, время дорого.
В этом он был прав. Мы прошли еще шагов тридцать, когда я увидел две металлические лапы и край башни, торчащие из болота.
– Гляди, кажется... – заговорил было я, но не смог закончить.
Какая-то сокрушительная сила ударила мне в спину. Я вскрикнул, падая на жухлую траву. Сначала показалось, что между лопатками положили гость льда, но на самом деле это был жар – ужасный, нестерпимый жар.
Я перекатился на пару шагов, поднял голову, едва сдерживаясь, чтобы не завыть от боли.
– Нуй! – крикнул я.
Он стоял неподалеку в полный рост и задумчиво смотрел на меня.
– Нуй! – Я был ошарашен. – В меня стреляли. Кто-то в меня стрелял!
– Я знаю, – спокойно кивнул он. Затем не спеша поднял ружье и прицелился.
– Эй, что ты делаешь?! – заорал я, невольно пригибая голову и закрывая лицо руками.
Последнее, что я запомнил, – это ослепительная желтая молния перед глазами...
Мне было так больно, что я тихонько заскулил, едва очнувшись. Не открывая глаз, я скорчился, поджал руки и ноги, чтобы стать маленьким комочком, незаметным для боли. Но и маленький комочек испытывал такую же большую боль.
Болела спина, рука, резало кожу на лбу и вокруг глаз. Я рискнул пошевелиться, опасаясь, что в любой момент мне станет в двести раз хуже. Но ничего особенного не произошло. Тело как болело, так и продолжало болеть.
И вдруг я услышал, как кто-то поет. Я затих, мне показалось, что я схожу с ума. До меня доносился приглушенный, словно из-под земли, голос:
Я повернул голову и наконец открыл глаза. Надо мной покачивалась худосочная веточка с мелкими листьями и зелеными шишечками. Тут же валялся мой шлем – обугленный, оплавленный, расколотый надвое.
– Кто здесь?! – попытался крикнуть я, но крик не удался.
Я начал подниматься – перевернулся на живот, подтянул колени, оперся на руки... И тут мне стало так больно, что я снова свалился. Из горла вырвался вой, выступили слезы.
Придя в себя, я взглянул на руку, которая так дико болела. В тот же момент мне захотелось снова заорать. Вместо розовой ладони, гибких и умелых пальчиков, чуть ниже локтя, торчал черный обрубок. У меня круги пошли перед глазами. Я не мог взять в толк, как такое получается: смотришь на родную послушную руку, а видишь головешку. Не может ведь эта головешка быть моей рукой?
Тут снова послышался голос:
– Кто здесь? – заорал я. На этот раз в полную силу.
– О-о! – удивленно проговорил голос. – Мой жалобный стон услышан!
– Щербатин... – прошептал я. И закричал что есть сил: – Щербатин, ты где?!
