– На какие только жертвы не пойдешь, чтобы меня удивить, – ухмыляется Стефан.
– И то верно. Тебя еще поди удиви. А у меня получилось… Получилось же?
– Да не то слово. Особенно Клее на стенах. Какой музей ты обнес?
– Бернский[18], конечно. Там самая большая коллекция, глядишь, вообще не заметят пропажи. Не пересчитывают же они их днями напролет… Да ладно тебе, не вращай так грозно глазами. Куда мне музеи грабить. Я бы и рад, но до Берна мои полномочия не простираются; они, сам знаешь, даже до Пилайте[19] и Новой Вильни[20] сильно через раз простираются. Не каждый день. Так что картины – такая же иллюзия, как и все остальное тут у тебя, за исключением кофе. Зато их можно оставить надолго, если, конечно, сумеешь договориться со своим кабинетом. Мне показалось, у него довольно вздорный характер. Честное слово, хуже, чем у тебя.
– Даже знаешь, немного обидно, что картины просто иллюзия, – смеется Стефан. – Уже успел прикинуть, что полицейский комиссариат – такое удачное место для хранения краденых шедевров, что грех волочь их домой.
– Справедливости ради, осенний день давно прошедшего года тоже отлично подходит для хранения краденого. Но в полицейском комиссариате, конечно, гораздо смешней. Полицейский комиссариат – такое специальное место, где что ни сделай, все будет смешно.
– То-то и оно, – кивает Стефан. – А ты еще удивлялся, почему мы с ребятами как сироты тут ютимся, когда в городе столько прекрасных заброшенных зданий, не говоря о подземельях под Барбаканом, где до сих пор глупые городские страшилки для непослушных детей вместо призраков цепями гремят…
– Так то когда было. Ты еще вспомни, как я от зеркал шарахался, когда из них на меня какой-нибудь вздорный мальчишка, или, наоборот, пьяный всклокоченный дед смотрел. Я с тех пор нефиговое чувство комического отрастил. Первое правило выживания человека в мире духов: учись смеяться над всем, что покажут, начиная с себя. Я же при жизни… в смысле в человеческой жизни довольно серьезный был. И такой мрачный, что вспоминать тошно. Потом уже развеселился.
– И даже несколько чересчур, – ухмыляется Стефан.
– В самый раз, и ты это знаешь, – говорит его божья кара, одновременно превращаясь в божью милость. То есть, вручая ему чашку кофе, такого фантастически вкусного, что Стефан, уж насколько совсем не гурман, всякий раз удивляется: как ему удается превратить в без пяти минут священную сому обычный повседневный напиток? Нет, правда, как?!
Свою порцию без пяти минут сомы тот выпивает залпом, как микстуру. Одобрительно говорит:
– Вот теперь, похоже, и правда проснулся. По счастливому совпадению, не где-то, а в твоем кабинете. Так уж тебе повезло. Ты же хотел случайно встретить меня на улице, чтобы небрежно, как бы между делом спросить, не передумал ли я насчет имени? Ну вот, можешь спрашивать. Вернее, можешь даже не спрашивать, сам скажу: естественно не передумал. И не передумаю. Так что пожалуйста, вспоминай. И не бойся за мою шкуру. Это вообще не твоя специализация – чего-то бояться. Бояться здесь буду я!
– Ну ты раскомандовался, – хмурится Стефан.
– Мне можно. Даже положено. Я сейчас – великий герой. Потенциальный, но это, по-моему, тоже считается. Не каждый день такое со мной происходит, так что будь другом, дай насладиться всеми преимуществами героического положения. В смысле соглашайся со всей херней, которую я несу. С героями положено соглашаться. Это справедливая плата за наш жертвенный героизм.
– Дам сейчас по лбу, будет тебе справедливая плата, – как бы сердито говорит Стефан. Но и сам, конечно, понимает, что именно «как бы». На самом деле, ему уже снова почти смешно.
– Имеешь полное право, – соглашается его безымянный друг. – На то ты и великий шаман, чтобы безнаказанно измываться над всеми, кого поймаешь. Традиция есть традиция, что тут возразишь.
Он и правда сегодня какой-то подозрительно покладистый. Может, просто не выспался? Или съел что-то не то?
– Серьезно тебе говорю, не бойся, – повторяет он. – Я знаю, что делаю. Главное, конечно, в первый момент не забыть с перепугу, что сам же все и затеял. И вообще ничего не забыть. Но в крайнем случае, ты же мне и напомнишь. Тебе я поверю. Ты умеешь очень убедительно излагать.
Умел бы я излагать убедительно, ты бы сейчас дурью не маялся, – с досадой думает Стефан. Но вслух говорит:
– Ладно, как скажешь. Мне эта затея не нравится, но не буду заново спор начинать. Это скучно. Не хочу себе надоесть. Но учти, я твердо намерен вспомнить самое дурацкое из твоих имен. Такое, что сам не обрадуешься. А я еще дополнительно задразню.
