— Мама говорила мне не раз, плюнь на этот институт, иди в портнихи или в продавщицы. Работа чистая. Приработок есть. И голову ломать не надо. Может быть, она права была. А то — кончила десятилетку, почти шесть лет институт. И училась я неплохо. А что толку? Претензии и самомнение только и получила. Без института-то, может быть, действительно проще было бы. И муж был бы, который не ушел бы, попроще. Баба — она и должна делать свои бабские дела. Вести дом, семью хранить. Без семьи, конечно, легче. Но временами грустно становится. Я тебе не надоела?
— Нет. Продолжай. Мне приятно тебя слушать.
— О чем говорить? Вот и все. Да тебе, наверно, это самое десятки раз говорили другие.
— Говорили. Но я всегда забывал. И каждый раз меня это поражает снова и трогает. Говори!
Что проще может быть, кажись, —
Без всяких выкрутасов жизнь?
Детишки, старики, жена.
Уют. По выходным — бутылочка вина.
Кино. За город съездить. Погонять в футбол.
И никаких тебе проблем и социальных зол.
Но не выходит жизни простота.
Выходит, тьфу, сплошная маета.
На внуков машут старики рукой —
Положен им заслуженный покой.
Болеют дети чуть не через день,
Жена психует — снова бюллетень.
А ты в жену сажаешь матом, как из пушки,
За то, что не дает, зануда, на чекушку.
И о каком таком уюте тут уместна речь,
Когда едва хватает вытянувшись лечь.
Нет, лучше сложность нынешней эпохи.
Слегка трудиться — все равно заплатят крохи.
Жениться — нет на то достаточных причин.
И пусть детей плодит, кто вышел в высший чин.
При этом ты лишаешься родного дома,
Зато не будет и домашнего содома.
— Если на Западе так хорошо, — вещает Тормошилкина на большой площадке, — и они там свободно могут критиковать свой западный образ жизни, почему же они критикуют свой образ жизни?!!?
— Если на Западе свободно можно агитировать за коммунизм, — говорит Учитель на малой площадке, — зачем же им в таком случае нужен коммунизм?
— А на Западе сейчас инфляция, — вещает Соловей»
— Инфляция там достигла таких чудовищных размеров, — говорит МНС, — что за монету уже нельзя купить даже самую монету.
— Нонсенс, — возмущается Субботич. — Вы, молодой бородатый человек, логики не знаете.
Поздравляю, сказал Знакомый, твой Прохвост сдох. Вчера в редакцию пришел его сосед по квартире, принес пакет с бумажками, на котором написано, что Прохвост просит в случае его смерти передать пакет в «Вопросы идеологии». Что это за бумажки? Ерунда всякая. Так что ть можешь спокойно любую макулатуру выдать за его рукопись. Катай отзыв, и дело с концом. А мне бы не хотелось торопиться, сказал МНС, я уже в роль вошел. Хочу хохму отмочить. Только это между нами. Разумеется, сказал Знакомый. Что за хохма? Об этом потом, сказал МНС. Мне еще недели две нужно бы.
На малой лестничной площадке обсуждение последних передач западных радиостанций. Добронравов сказал, что «Рабочую группу» арестовали, об этом сообщили и «Голос Америки», и «Немецкая волна», и Би-би-си. Учитель сказал, что этого следовало ожидать, ибо настоящих рабочие в этой группе было раз-два и обчелся, да и то все они ненормальные. Интересно, что с ними сделают? Судить будут? Вряд ли, сказал Сазонов. Раскидают по психушкам. Этого мне только не хватало, подумал МНС. Неужели и до меня доберутся? Но я тут ни при чем. Мало ли ко мне приходило психов. И за всех их отвечать?!
