«Егошина А. И. (№ 8). Из служащих. После УКВН своего мужа пыталась якобы покончить с собой, но заявила, что решила продолжать жить ради сына, которого воспитывает. Есть сведения, что воспитывает его в целом правильно, но результаты еще не уточнены. Мои сведения о ее муже (№ 5), собранные мною и реализованные как КРД со справедливым возмездием, как положено, в 1950 г., свидетельствуют о наличии возникшего сходного образа мыслей, что подтверждается сообщениями А. Ч. (№ 3), что 22 мая 1949 г. неустановленным лицом Егошиной А. И. была передана записка от мужа из Казанской первой следственной тюрьмы (Большая Вахитовская улица, дом 18) при полном запрете на право переписки. Содержание записки имело объем в одну страницу и, со слов А. Ч. (№ 3), имело содержанием якобы заверения в любви и прощанием. Егошина А. И. на записку реагировала молча, но прокусила себе до крови губу, что может свидетельствовать о сильном сочувствии и переживании содержимого записки. С тех пор она молчит, но мысли должны быть и их образ ее характеризует отрицательно, тем более, что Егошина А. И. с мужчинами не встречается, так как якобы по-прежнему ждет мужа (?). Несмотря на видимое отсутствие провокационных высказываний (а несообщение о записке?!), все это является свидетельством наличия враждебного нашему строю образа мыслей оставленной на свободе ЧСИР. Считаю, в свете изложенного, подлежит немедленному УКВН».
Вот тут Степанов тетрадь отложил. Губу он себе не прокусил, но сидел некоторое время неподвижно и прямо (с хохолком надо лбом и крупным носом — в профиль похожий на петуха).
— Полюбил ты Егошину-то! Молчащие-то страшней всех, видать! То-то тебя как раз к ней под бок подселили!
Далее следовала Малахова А. Н.
— Привет, баб Грунь!
«…говорит при скоплении общественности, что раньше было «веселее» (когда это?). Критикует вышестоящих лиц неоднократно, называя их «долдонами», вызывая сочувствие у уголовных элементов. Общественность способна призвать к действиям и антисоветскому образу мыслей, так как говорит, что думает. Меня ненавидит. Ранее была распущенной в половом смысле. Подлежит УКВН».
Далее какое-то неведомое «лицо меня заменяющее» Ялдыкин вяло упрекал в порнографии и ставил шифр «ЧСИР».
— Хватит, — Степанов положил тетрадь в сейф и снял трубку:
— Володьк? Это Николай. Ялдыкин там на месте? Ты смотри! Да-да! Образец! Канцобразчик. Да, не похоже на него. Не иначе — заболел. Ладно, мне все равно в ту сторону. Да. На днях пообщаемся.
— Чсир, укэвээн! — Степанов торопливо одевался. — Ххмыррь!
Последние дни зимы. Деревья стоят в воронках, тропа провалилась, почки приготовились лопнуть… Хруп, хруп, хруп…
— Счет?! Заспал я!
— Восемнадцать на двадцать четыре! Укэвээн!
— Кранты-ы-ы! — аполитичный дед Евгран удалился за сосновую колоннаду.
А княжеский дом сиял окнами, приближался, навис над Степановым как туча.
Он прошел меж мертвых юношей-фараонов в просторный подъезд особняка, заставленный санками и ящиками, и поднялся по барской лестнице навстречу детскому радостному голоску глухой бабки Фроськи:
Вдруг слышу — шаги раздалися,Наверно, мой милай идеть…— Идеть, — согласился Степанов, — приближается!
