Леля же была балериной. Растущей, цветущей, солирующей. Точеной девушкой без изъянов. С прямой спиной и очень ровной походкой. С широко расставленными яркими глазами, с неким, как считал Тишкин, «небесным светом» в них. С полными, всегда чуть напряженными, чуть приоткрытыми губами, отчего казалось, что она только что сказала или скажет сейчас какое-то чудесное новое слово… насчет отсутствия изъянов так приблизительно и воображал себе Тишкин, женившись в тридцать восемь лет на двадцатилетней Леле, а к своему сорокалетию с полной уверенностью переписав на ее имя квартиру с нимфами, дачу, гараж и «Жигули». Осталось еще завещать нерповую шкуру.
И ходил теперь Тишкин взад-вперед по шкуре, сея по ней огнем и окурками, вглядываясь бессмысленно в расплывшееся, с провалами вместо глаз лицо призрака в зеркале, взмахивающего в отчаянии прозрачной дланью с красным огнем на конце и убегавшего тут же в глубину гостиной, где его калечили и рвали рыцарские доспехи.
Теперь уже через пять минут Леля должна была подъехать из аэропорта.
Вон за тем углом вспыхнут сейчас драконьи глазищи такси. Мощные бра (по пятьсот ватт в каждом) в очередной раз швырнули тень Тишкина на ту сторону двора. Тень сплющила пухлых ангелочков над купеческим парадным.
Тень была с рогами?
Зашуршали шины. В пустом каменном дворе выстрелила автомобильная дверца.
Тишкин вытянул шею к дверям. Длинное измятое лицо проросло капельками пота.
Загудел лифт. Внизу, словно вода в колодце, плеснули дверцы. Дымок сигареты дернулся от сквозняка.
Она стояла в дверях.
Тоненькая, в чем-то кожаном, легком. С каплями дождя на волосах. Шагнула вперед, и розовая люстра подсветила ее сзади, окружив нимбом аккуратную головку.
— Василек! Привет! Слушай! Только не налетай! Я вся мокрая, дождик — ужас какой! А там, представь, жара!
— Ну раздевайся, — сказал Тишкин.
Он прошел мимо Лели в прихожую, запер дверь и положил ключ в карман.
— Слушай! Как ты тут питался?! — кричала Леля уже из кухни. — Грязи-то развел! А я есть хочу!
— Сейчас поедим. Выпьем и закусим. — Тишкин ушиб ногу о чемодан, отшвырнул его.
Прошел к бару и стал сдирать фольгу с бутылки коллекционного шампанского. Вспомнил, что хотел его заморозить к Новому году… и от того, что пропало теперь престижное шампанское, от того, что, считай, все пропало, стал вдруг Тишкин медленно двигаться, исчезла дрожь в руках, и в зеркале стал отражаться уже не мечущийся и огнем полыхающий призрак, а вполне нормальный гном, скорее, даже добродушный гном, с хитрыми глазками, с золотыми зубами…
Гном сел в кресло.
— Василек! Ты где?
Леля прибежала из кухни. Что-то жевала.
— Слушай! Ты чего?
— Фужеры итальянские принеси.
— Ты дал бы мне чемодан-то разобрать! Привезла я тебе…
Тишкин без шума вынул пробку. Полезла вялая пена. Теплое! Гадость! Давай фужеры.
— Василек! Слушай! Чего ты чудишь?! Открыл эту бутылку! Жалко же! У нас и простого много.
Тишкин сам взял бокалы из коричневого стекла с искрой. Налил. Теплое шампанское. Гадость!
— Ну?
Они чокнулись.
— С приездом!
— Что это с тобой? — наконец насторожилась Леля. — Фу! Теплое!
Тишкин налил по второму.
— Куда столько? Я есть хочу! Ты, может, мне руки дашь вымыть?!
— Руки?! Тебе не руки! Тебе вот это! Мыть!!
И Тишкин ногой ударил Лелю в живот.
Леля вскрикнула и обмерла.
Тишкин медленно достал из кармана узбекский нож, стащил с него чехол, порвав. Широкое тусклое лезвие со светлой полоской по краю. Такой нож без всяких усилий прихватывает горло до позвоночника.
Тишкин достал бумажку. Голубой листок с розовым цветочком в углу.
— Знакомая штучка? Сейчас мы с тобой еще… выпьем, поговорим, как культурные люди.
— Слушай, как ты меня хорошо встретил-то, — неожиданно буднично сказала Леля, — спасибо, Василек.
— Да? — Тишкин машинально налил себе шампанского.
— Не много пьешь-то? Сопьешься, слушай. А очень больно ты меня ударил.
— Я тебя сегодня убью, — сказал Тишкин, — сегодняшняя ночь твоя последняя. Кричать здесь бесполезно — стены толстые. Ключ у меня в кармане, вот, — Тишкин хлопнул по карману, задев бутылку, которая тупо стукнулась в ковер, — прежде чем убить тебя, я… э-э-э, поговорю… м-м-м… с тобой.
— Это интересно, — согласилась Леля, — по-моему, ты свою шкуру испортил.
Тишкин нагнулся, не сводя с Лели глаз, нащупал на полу скользкую бутылку, широко размахнулся и запустил ею в сервант. Бутылка с визгом размозжила стекло, отскочила от задней стенки и встала на донышко. Толстые куски полированного стекла выпали на ковер вместе с двумя рюмками девятьсот шестидесятой пробы, сплющившимися, похожими теперь на детские лопатки для песочницы.
— Слушай! А хорошо у тебя идет! — одобрила Леля. — А еще как можешь?
— А телефон отключен! — Тишкин взял со стола нож.
— И правильно, Василек! Умничка! Кому звонить в такую поздноту?
— Ты! Ты понимаешь, что я тебя сейчас действительно убью?
— Вот я и говорю, что звонить просто некогда. До утра успеть бы расчленить, в унитаз спустить труп-то мой. Или ты как хочешь с ним поступить? Хлопот! Тут только две неувязки. Таксист знает, кого и куда вез, да маме я из аэропорта звонила.
— Ты знала?!
