Хозяйство вела дальняя родственница покойной жены – сухая старушонка в накрахмаленном чепце, древняя и набожная. Звали её Олимпия Генриховна. Заборонек не раз задумывался о том, как бы удалить её подальше от себя, но толи память о жене мешала это сделать, толи он боялся, что придется нанимать всамделишную экономку, которая наверняка запросит непомерно высокое жалование.
Сегодня старухи не было: по средам она проводила день, работая в богадельне, где доживала свой век её не то сестра, не то невестка. Обычно Олимпия Генриховна возвращалась только на следующее утро, и Петр Янович предвкушал спокойный вечер, когда можно предаться творчеству – тем более, что несколько дней назад, произошло событие, взволновавшее весь город, и отголосок которого ему теперь не терпелось сковать рифмой.
А случилось вот что: умерла девушка из зажиточной мещанской семьи, и произошло это трагическое событие за два дня до её свадьбы. Всегда печально, когда платье невесты становиться саваном. Ещё печальнее, когда покойница молода и хороша собой, как Сонечка, избранница молодого графа Александра Куроедова. Даже смерть не смогла обезобразить её юные, прелестные черты (во всяком случае, люди, из тех, кому удалось протиснуться в храм на отпевание, после только о том и говорили). Жених, ни на минуту не отлучался от гроба, был тих и подавлен, не жаловался на судьбу, не роптал на Бога – напротив, казалось, смирился со своей утратой. Лишь когда нежный лик его любимой скрыла гробовая доска, тихо заплакал, уткнувшись мокрым лицом в плечо седого господина военной выправки – своего отца.
За гробом юной красавицы до места погребения шла разночинная толпа. Кого здесь только не было: старухи в ветхих пелеринах, курсистки в одинаковых унылых платьях и кокетливых шляпках, солдаты, бородатые старообрядцы, румяные кухарки, модные щеголи в клетчатых брюках и канотье, прыщавые девицы с заплаканными глазами; шли даже целые семейства, с прислугой и детьми – всем было любопытно взглянуть на современных Ромео и Джульетту.
На кладбище пустили не всех: усатый городовой преграждал путь простым зевакам, пропуская лишь лиц близких к фамилии покойной. Пришедшие рассредоточились вокруг могил, то тут, то там слышалось разлаженное «Трисвятое». Священник пропел молитву, и освятил последнее пристанище новопреставленной, после чего гроб был опущен в могилу – под рыдания Сонечкиной матери и всхлипы многочисленных тетушек. Александр вел себя достойно, лишь мертвенная бледность выдавала его состояние. Вместо горсти земли он бросил на дубовую крышку белую розу, прежде поцеловав её нежный бутон.
Потом за дело взялись могильщики и народ начал расходиться. К тому моменту, когда они закончили, вокруг никого не осталось, кроме Куроедова и его верных товарищей.
Граф молчал. Холодный декабрьский ветер распахнул его шинель, но Александр, казалось, совсем не ощущал холода. Напротив, мертвенная бледность оставила его лицо, уступив мягкому румянцу. Он достал медальон с портретом Сонечки, и, глядя на него, попросил друзей подождать у входа. Однако не успели молодые люди сделать и нескольких шагов по заиндевевшей брусчатке кладбищенской аллеи, как воздух взорвался сухим грохотом. Кладбищенские птицы взлетели вверх, хрипло и злобно крича. Товарищи Александра тотчас бросились назад и увидели его лежащим на насыпи. Невероятно, но не смотря на тяжесть ранения самоубийца был ещё жив. Окинув угасающим взором друзей, граф пытался вымолвить что-то, но не смог – воздух вышел из его легких с кровавым свистом, в котором утонуло имя его невесты. Александр Куроедов умер, сжимая в руке заветный медальон.
Потрясенные страшным событием, друзья графа какое-то время не могли опомниться. Кто из них первым увидел конверт, который Александр просунул между штырями оградки – никто не помнит. В конверте оказалось письмо, пролившее свет на отчаянный поступок графа: он писал о том, что ему стали известны обстоятельства гибели Сонечки, и что сии столь непостижимы, что он не может жить дальше с этой правдой. Намекнув, что смерть его будет вполне достаточным наказанием для таинственного убийцы его невесты, свое послание он закончил тем, что прощает его.
Все прекрасно поняли, о ком идет речь: с самого начала мать графа, Агриппина Куроедова была настроена против девушки, считая её недостаточно хорошей партией для любимого сына. Хитрая и властная, Агриппина всегда знала, как добиться своего, но здесь она была вынуждена смириться со свадьбой, подчинившись воле мужа, который в этот раз занял принципиальную позицию.
…Над телом графа молодые люди поклялись никому и никогда не рассказывать о письме самоубийцы, решив, что графиня, если и убила несчастную Сонечку, теперь вполне наказана за это. Бог ей судья.
