Через два дня, лихо вскочив из-за стола после звонка, я взвыла от боли, ничего не поняла, снова дернулась и снова заорала. На спинке стула остался хороший клочок волос, которые весь урок старательно приклеивали скотчем. За моей спиной ухмылялся Андреев.
Мою сменку закинули на крышу сарая. Злая и замерзшая, я ползла на стену по спинам подруг и проклинала этого сукиного сына.
Когда все начинали смеяться, я сразу догадывалась – над кем. К спине была приклеена какая-нибудь гадость.
Андреев не оскорблял и не дрался. Он подло делал гадость и тут же оказывался вроде и не при делах. Он делал меня посмешищем. Он просто измывался.
А я ничего не могла поделать. Драться? Бесполезно. Он же больше меня раза в два. Битва слона и моськи. Еще одно триумфальное позорище. Обозвать? Было дело. Об стену горох. Просто ржет.
Одно я уяснила сразу – он ждет, что я заплачу. Ну уж дудки, облезешь. Поперек горла вставал комок, обида душила, но я посылала врага подальше и гордо удалялась под обидный ломкий смех – на моей спине опять что-то висело.
Нервы сдали, когда посреди холодной зимы пришлось бежать до дома в тонких потрепанных кедах. Это уж было слишком. Засунув синие ноги в ванну, я обдумывала месть. Ты достал, парень, ты очень меня достал. И уж я точно не стану клеить тебе на спину записочки.
На следующий день я прокралась в раздевалку, срезала с новой куртки все клепки, сломала молнию, а в карманы налила конторский клей. Привет семье, амигос.
Рев стоял отменный. Андреев рыдал и сквозь слезы выкрикивал проклятия и угрозы.
– Кто?! Кто, блин?! Убью-у-у-у!
Мне стало страшно. А если реально узнает – кто?
И тут он обернулся и увидел меня. Мне бы пройти мимо – как будто тоже не при делах. Но нервы сдали – я струхнула и бросилась бежать. Я мчалась по подвальной лестнице вверх и слышала за спиной тяжелые шаги. Кто-то присвистнул. Точно убьет.
Он, конечно, нагнал меня наверху. И тут я проделала такое, чего, слава богу, ни разу не повторила в жизни. Что-то щелкнуло в голове, и я, вместо того чтобы бежать дальше или просить пощады, просто подпрыгнула и вцепилась в Андреева, царапая шею и отрывая уши. Он дико взвыл, потерял равновесие, и мы полетели на бетонную лестницу.
Своими ребрами, головами, руками, ногами мы пересчитали каждую ступеньку – двадцать две острых ступеньки из крашеного бетона и край железной двери. Лодыжкой по железке – жуткая штука. Разнимали нас всем классом. Если бы не это, мы бы на самом деле поубивали друг друга. Учителей поблизости не оказалось. Технички орали, но каким-то чудом потом все-таки не донесли завучам. Все юные свидетели происшествия тоже молчали, как камни.
На следующий день все тело было в синяках. Это я еще приземлилась на мягкое, то есть на Андреева. Две недели я изворачивалась, чтобы не заголиться при родителях. Разборок не хотелось. Спасло то, что в квартире было холодно и не нужно было объяснять постоянное ношение спортивного костюма под горло.
Больше Андреев не делал мне гадостей. Вернулась нормальная спокойная жизнь. И вскоре я про него забыла. Других приключений хватало.
Из-под колес летят брызги. В машине жарко. Дешевый ароматизатор пахнет апельсинами.
– У меня тогда было сотрясение мозга, – говорит Андреев. – Мать орала, хотела с милицией в школу заявиться.
– Зачем?
– Думала, меня избили. Еле отговорил от скандала. Сказал – с лестницы упал.
Он многозначительно посмотрел в мою сторону.
– А что… надо было, пусть бы шла. Фига с два бы ты сейчас в школе работала. Был бы привод в милицию.
– Да ладно! За что это?
– Ты же на меня набросилась. Ага, скажешь, нет? Там бы не разбирались! У меня тетка в милиции работала, между прочим…
Засмеяться? Посмотреть как на дурачка?
– И что – спасибо тебе сказать? Оно тебе сейчас надо?
Андреев пожимает тяжелыми плечами. Сейчас ему это, конечно, не надо.
– Зачем ты налил мне кефир?
Молчит.
– Я бежала километр в кедах. В январе!
– Могла бы в магазине погреться. Или потеряшки в раздевалке взять. Я кстати, потом всё принес и на место положил.
– Ты был злым человеком.
– Не-а!
– Злым и очень глупым.
– Вот последнее – в точку.
Молчим. Мимо – мокро-ледяной город.
– Ну, извини.
– Ну, прощаю.
Мы еле тащимся по оживленной трассе.
Снова раздается звонок. Средняя девочка что-то явно выпрашивает, Андреев терпеливо отвечает. Мы почти приехали. Ребенок в кресле начинает недовольно возиться.
– Надеюсь, их матери повезло больше. Или ты ее тоже… кефиром?
– Ну что ты! Я же был уже взрослый, поумнел. Это тогда дурак был. Нет, я красиво ухаживал. Даже один раз стихотворение написал. Правда, не в рифму. Как это…
– Белый стих.
– Точно. Белый стих.
Когда старшие девчонки поколотили Машку возле гаражей, никто не удивился. Потому что сама виновата. Нечего было нарываться! Это ж какую наглость надо иметь – плюнуть с третьего этажа в пролет лестницы. И попасть! Ну и что, что матом послали? Тоже послала бы – и все по-честному.
