– Да они укусить-то не могут. А сами глупенькие, вроде ужей. Так-то они и есть ужи, только другого цвета. Я посмотрел, на пальце ни одной царапинки. Так уж… напугался.
Жгучая волна стыда. Ненавижу.
– А как же ты думала? Я бы тоже напугался. Твой-то еще смелый. Мне лет десять было, вот как ему сейчас, так мне друзья за шиворот лягушку кинули. Орал до луны.
Смех, плеск воды. Маме, видно, весело.
– А они прикольные вообще, эти змейки. Вот иди сюда, покажу.
– Да лучше ему покажи.
– Захочет, покажу. Пока не хочет, и не надо. Чего давить на человека? Такой стресс. Привела мужика, не предупредила толком – на тебе, привыкай!
Снова смех.
– Смотри-смотри! Смотри, какие головушки. А глазки! Таких ведь глазок у опасных змей не бывает. Говорю же – уж и уж.
– Как у мишки плюшевого.
– Ага. Не столбиком, а кругленькие. А спинка-то, спинка!
– На спине будто монетки.
Он ушел в свою комнату, свернулся калачиком на заправленной постели и не заметил, как уснул.
Он сложил в рюкзак нож, кусок проволоки и полбутылки водки из запасов дедушки. Что делать с водкой, не совсем представлял. Мало ли. Подумал и взял спички. Ладно уж, больше дурака не сваляет.
Утро обступило и ослепило. Ноги били тропу. Руки резали воздух.
Камни были согреты, и согрета была зеленая вода. Полоска черного ила обозначилась на песке – хрупкая граница на пути из одного мира в другой. А пограничники были слабыми – всего-то бурые лягушки.
Он разбивал норки ножом и все пытался отодвинуть камень. Но тот врос в землю, а земля приросла к нему. Они были едины – камень, берег и воздух.
И, наверное, эта зеленая вода тоже была с ними.
Водку вылил в раскуроченную норку. Понюхал из горла и с отвращением зашвырнул бутылку далеко в озеро. По воде поползли круги.
Он стоял и смотрел. На воду. На круги. На черную полосу. Стоял неподвижно и ни о чем не думал. Стоял так долго, что голова стала легкой, как воздушный шар, – сквозь нее продувал ветер и проходили неясные звуки – плеск, писк, жужжание, шелест.
И стал он как зеленая вода, как камень и как песок.
А потом увидел их. Медянки грелись на солнце. Кирпичные спинки, треугольные головки. Обе смотрели на него.
Он медленно пошел прямо на них.
А они не шевелились, и глаза их были удивленно-круглые, как у игрушечных медведей.
Медленно-медленно, как зеленая вода, как песок…
Тонкие языки пробовали воздух на вкус. Они и его пробовали, слизывали невесомые человеческие молекулы. И теперь это были их частицы, их улов.
Медянки.
Он резко протянул руку и схватил змею за голову. Вторая сразу исчезла.
Круглые глаза уставились на охотника. В них не было страха. Вокруг блестящих черных зрачков искрились рыжие лучи. Как затмение…
Змейка не шевелилась, она будто пригрелась в руке. Он положил руку на камень и медленно разжал ладонь. Змейка не уползала. Черные зрачки застыли. Рыжие монетки переливались на спинке.
– Ну, иди уже!
Сухое прохладное тельце. И никакие не ужи.
– Иди, я сказал! У-хо-ди!
Глаза. Неуловимо тонкий язычок.
– Ну, иди, – и шепотом: – Иди, пожалуйста…
Слезы смел ветер, высушили горячие лучи. Солнце пекло. Всю дорогу он собирал волю в кулак.
Один мужчина стоял у плиты и обжаривал лук. Другой вошел, помялся в дверях, оттянул пальцами ворот майки.
– Я это… чего хотел спросить… Медянки сами норки роют? Они ведь могут жить без норок? Ну, хотя бы недолго…
В просторном коридоре тянуло запахом свежей краски и сыростью мытых полов. Теплый сквозняк катал по полу шевелящиеся комья тополиного пуха. Кусты за окном покачивались, пропуская полуденный свет, на потертом линолеуме он превращался в ленивых солнечных зайчиков.
Родя посмотрел на зайчиков, потом на лимонную стену, поковырял болячку на коленке, вздохнул и слез со стула. Ему было скучно. Хотелось во двор, в сквер или хотя бы в свою комнату – в любое место, где можно хоть как-то себя занять.
Стараясь не слишком топать ногами, он дошел до окна, попытался заглянуть в него, но не достал до подоконника. Тогда он постарался влезть по батарее, но сорвался и оцарапал ногу – он был довольно круглый и неуклюжий мальчик. Стало совсем грустно. На секунду голову озарила счастливая мысль – а ну как потихоньку выйти и походить в незнакомом дворе? Раз уж мама не взяла карандашей… Нет. Мама расстроится.
Родя снова вздохнул и побрел по пустому коридору в ту сторону, откуда раздавались приглушенные голоса. Хоть какое-то развлечение.
– …ничего страшного, ему всего пять лет, в это время многое дети совсем не…
Шорох. Упала сумочка. Мама возразила – надрывно, громким шепотом:
– Но он-то рисует! И еще как! Вот… и вот… видите?
– Да…
– Вот! Я же…
– Действительно, интересные рисунки… Ходит в студию?
– Нет! Он сам, понимаете?
– Вот этот зверь…
– Тигр.
– Да. А это динозавр. С ума сойти, будто смотрят с бумаги… Почему вы мне раньше не показали?
