– Дело в том, – сухо произнес он, – что этот человек – мой самый дорогой друг, и я хотел бы знать, где он. Когда ты это выяснишь, немедленно отведи меня к нему...
– Боюсь, это будет нелегко, сагиб... Тем не менее Аму, склонившись со сложенными перед грудью руками, растаял подобно белой тени, оставив Морозини наедине с наполненной ванной, где на поверхности воды плавали лепестки роз. Делать ему было больше нечего, а помыться все равно необходимо, и он блаженно погрузился в воду, чтобы избавиться от желтой пыли, облепившей тело подобно второй коже. Энергично отскреб пыль, сполоснулся под душем и почувствовал себя так, будто родился заново. Потом растерся перчаткой из конского волоса, сбрызнул себя лавандовой водой и, обернув бедра одним из дурацких розовых полотенец, принялся бриться, сожалея в эту минуту о легкой руке Рамеша, своего боя, которого оставил на вокзале, дав ему достаточно рупий, чтобы тот мог дождаться его, Альдо, возвращения. Сожалея, потому что собственная рука венецианца сегодня была не такой уверенной, как обычно, и он порезался.
– Ну что? – спросил Морозини, – ты знаешь, где мой друг?
– Я главным образом знаю, где нет друга сагиба.
– То есть?
– Его нет во дворце. Пока тебя сюда вели, его увезли в машине, на которой вы оба приехали... Пожалуйста, сагиб, не двигайся, а то я тоже окажусь неловким... а для меня это будет позором!
– Не понимаю. Я видел, как он ушел следом за своим багажом в другую сторону от того двора, где все еще стоял «Роллс-Ройс», на котором мы прибыли сюда:
– Машина потом снова подобрала его в садах...
– Немыслимо! – проворчал Альдо, чувствуя, как им овладевает гнев. – И ты не знаешь, куда его отвезли? Надеюсь, все же не на вокзал? Потому что если это так, то собери мои чемоданы: я тоже уезжаю, как только покончу дела с твоим хозяином...
– Нет, нет, нет, сагиб! – простонал несчастный и перепуганный Аму. – Магараджа не мог бы сделать подобной веши. Твоего друга отвезли к Диван-сагибу.
– Диван-сагибу?
– Это... это первый министр. Очень мудрый и очень важный человек, твоему другу будет у него хорошо. И потом, – поспешил прибавить слуга, – Диван-сагиб будет на обеде сегодня вечером, и твой друг вместе с ним.
– Ты абсолютно в этом уверен?
– Уверен, сагиб! Совершенно уверен! Ты можешь положиться на Аму!
– Я только того и хочу, но не мог бы ты объяснить мне, почему мой друг должен жить у этого Дивана, а не здесь? Не потому ведь, что здесь не хватает места?
– Конечно, дело не в этом, но дворцовый астролог сообщил, что ты приедешь вместе с нечистым человеком, которого опасно оставлять здесь... Это не помешает другу сагиба прийти на обед, но, поскольку он не будет здесь ни мыться, ни... делать другие вещи, все это не так страшно.
– А Диван не боится нечистоты?
– С ним все по-другому: он мусульманин! У него совсем другие опасения.
Сказав все это, Аму удалился, чтобы проследить за тем, как накормят его нового хозяина перед тем, как тот предастся необходимому после долгого путешествия отдыху.
Оставшись один, Альдо подумал, что его пребывание здесь начинается не приятным образом, и чем короче оно окажется, тем лучше: в Капуртале он должен быть через две недели, а это не ближний свет. И вообще, о том, чтобы провести еще столько дней здесь, теперь-то уж и речи быть не может!
«Два дня! – решил он. – Я отвожу этому ненормальному максимум два дня. После чего уезжаю в Дели. Это даст нам с Адальбером время посмотреть город перед тем, как отправиться на праздник по случаю юбилея...»
Успокоив себя таким решением, Морозини, в общем, довольно приятно провел день. А потом наступил вечер...
В половине девятого за гостем пришел Аму, чтобы провести его по лабиринту галерей, лестниц и дворов до зала приемов, который предшествовал пиршественному залу и где приглашенные хозяином люди обычно пили коктейли и другие напитки по своему выбору.
Как и все остальные, это помещение было огромным и все целиком отделано белым мрамором. Князь полюбовался высоким сводчатым потолком, украшенным чудесной резьбой. В середине зала располагался декорированный цветами бассейн с фонтаном, к нему сходились два больших ковра, чьи мотивы, казалось, были навеяны этими самыми цветами. За широкими окнами виднелся освещенный парк, на краю которого оркестр магараджи играл английскую музыку – наверное, в честь ботаника, чей лысый череп, затерявшийся среди разнообразных тюрбанов других гостей, отражал огни громадных люстр с подвесками. Здесь были одни мужчины, человек двадцать самое большее, и на их пестром фоне магараджа выделялся, как исполинская розовая лилия среди поля первоцветов: сверкал бриллиантами и рубинами, которыми усыпаны были розы, вышитые на его бархатной тунике, сияние довершала диадема, словно ореолом ракет венчавшая его высокомерное лицо. Среди приглашенных мелькали слуги в бело-золотистых одеждах, поднося им на серебряных подносах стаканы с разноцветными напитками.