В Нортроп-Хаусе я никому не рассказала о случившемся, даже своей подруге Лоре, которая что-то заподозрила, но допытываться не стала.
– Что-то хорошее случилось, я права? – спросила она, а я лишь улыбнулась в ответ, предпочитая ни с кем не делиться пережитым. Я вновь разворачивала воспоминание о случившемся, как сверток, чтобы полюбоваться им на лекции по истории и в жестяной душевой кабинке с зеленой резиновой шторкой, где вокруг меня в других кабинках шумели водопады. В первый же вечер, когда у меня выдалось время на чтение, я села в кровати и открыла «Кариатиду». Бережно и осторожно перелистнула страницы, нашла его рассказ и стала читать. Я волновалась, ждала, что узнаю что-то, что лишь усилит мои к нему чувства. Читая, я шевелила губами, но вскоре стало ясно, что рассказ никуда не годится. Я растерялась; как такое возможно, разве может он написать плохой рассказ? И все же в его вселенной героини изъяснялись неестественными фразами, а герои выглядели как стереотипные представители необразованного класса – суровые люди, стоически прячущие невысказанную боль. Рассказ смахивал на имитацию чего-то литературного, сконструированную автором, чей голос так полностью и не сформировался.
Даже заметки с фермы Элейн Мозелл больше напоминали настоящую мужскую прозу, чем это. А ведь Каслман был мужчиной; почему же не мог писать как мужчина? Что с ним было не так, что ему мешало? Я закрыла журнал и отложила его в сторону, расстроившись, что вообще взялась читать этот рассказ, жалея, что прочла его, и не зная, что сказать Каслману, когда он меня о нем спросит. Да может, он и забудет, что дал его мне, и никогда больше о нем не вспомнит, а мне не придется переживать неловкость и обсуждать с ним эту тему. Я понадеялась, что она никогда не всплывет.
В среду днем по внутренней почте мне пришла записка в конверте с эмблемой кафедры английского; я быстро схватила конверт и отошла в сторонку, подальше от девочек, что суетились рядом, распечатывая конверты и посылки с домашними кексами.
Мне показалось, что в письме зашифровано послание, и я тут же ответила и согласилась выгуливать и кормить собаку профессора Танаки, хотя сомневалась в существовании этого мифического пса. На следующий день в почтовом ящике появился ключ и записка с адресом, а в пятницу я спустилась по крутой горке на Крафтс-авеню и вошла в многоквартирный дом, на первом этаже которого находилась пекарня. В доме пахло дрожжами, и войдя в квартиру с табличкой «Х. Танака» на третьем этаже, я услышала где-то в глубине заливистое тявканье настоящей собаки. Мифический пес оказался старой таксой с поседевшей мордой и торчащими позвонками, как у динозавра; он явно соскучился по общению.
– Хороший мальчик, – сказала я, войдя в гостиную, где почти не было мебели, и несмотря на больные суставы, собака прыгнула на меня и попыталась совокупиться с моей ногой, словно знала, зачем я сюда пришла.
На кухне обнаружилась банка корма с говядиной для маленьких и средних пород. Я выложила его в жестяную миску, отвернув голову, чтобы не нюхать, и без особого удовольствия посмотрела, как собака прожорливо набросилась на еду. Я вывела пса на прогулку, вернулась и села на ковер. Безымянная такса, сытая и счастливая, легла на спинку и подставила мне свое седое брюхо; пенис высунулся из кожуха, затем юркнул обратно. На стенах висели японские гравюры: женщины в кимоно подавали чай в чашках-наперстках; было там и несколько пейзажей – пруды в окружении камней и гнездящиеся журавли. Я сидела в незнакомой тихой комнате, оглядывалась и ждала. Наконец в дверь позвонили.
– Кто? – спросила я через домофон.
– Джо, – ответил он.
Значит, теперь он для меня Джо. Что-то новенькое. Я впустила его.
– Привет, – сказал он и прошел мимо меня, положил книги и тетради, а пальто повесил на спинку стула. – Пес не безобразничал? – спросил он.
– Пес вел себя хорошо, – ответила я, – хотя сначала я решила, что он ненастоящий.
– Он настоящий, – сказал Джо.
– Знаю. Он пытался совокупиться с моей ногой.
Джо улыбнулся.
– Значит, скоро по квартире будут бегать странные маленькие существа: полусобачки-полуноги.
– Точно, – кивнула я.
Он замер и посмотрел на меня.
– Мисс Эймс. То есть Джоан. Что же мне с вами делать?
– В рамочку повесить на стену и любоваться, – ответила я.
Он шагнул мне навстречу и обнял, стал целовать мои волосы и шею.
– Пойдем в постель, пожалуйста, – сказал он.
