А есть женщины, которые этот выбор не сделали, – бывают и такие. Они проживают совсем другую жизнь: Ли, журналистка из Вьетнама; проститутка Бренда. Можно также придумать сложносочиненную схему из нянь или завести мужа, который не возражает сидеть дома целый день с младенцем. Или даже кормит грудью. Впрочем, некоторые женщины могут вовсе не хотеть детей, и тогда жизнь открывается перед ними бескрайним полем деятельности. И порой мир откликается на их усилия, впускает их, дает им ключ и корону. Это действительно случается. Но чаще нет.
Какая вы озлобленная, сказал бы Боун.
Так это потому что так и есть, ответила бы я.
Всем нужна жена; даже женам нужны жены. Женщины прислуживают, стоят рядом и ждут, не понадобится ли что. Их уши подобны двум чувствительным музыкальным инструментам, спутниковым тарелкам, выхватывающим из воздуха малейшие признаки неудовлетворенности. Жены подносят бульон, канцелярские скрепки, себя и свои податливые теплые тела. Мы знаем, что сказать мужчинам, которым по какой-то причине невероятно сложно заботиться о себе или ком-то еще.
– Послушай, – говорим мы, – все будет хорошо.
И из кожи вон лезем, чтобы все было хорошо.
Мы напились; мы с Джо напились, как и положено в моменты великого самодовольного торжества; было бы даже странно, если бы мы этого не сделали. Случись вам увидеть нас в этом оперном театре на банкете, увидеть, как Джо наклонялся к собеседнику, откидывал голову и хлопал себя по колену, вы бы решили, что мы тоже финны. Пьяные финны, пытающиеся забыть о грядущих шести месяцах темноты; счастливые финны, беззаботные финны –
Президент с женой рано ушли; кто-то вскользь заметил, что Кристиан по вечерам любил смотреть «Скай ТВ» и сразу ложиться спать и никогда не отступал от этого строгого распорядка, даже раз в год ради Хельсинской премии и ее победителя. Мне хотелось сказать его жене: «А вы разве не можете остаться, пусть идет один?» Но было слишком поздно, они уже ушли, спустились по мраморной лестнице и сели куда-то, наверное, в карету, запряженную северными оленями.
Через несколько часов мы с Джо наконец ушли в компании примерно двадцати человек – дружелюбно настроенных издателей, писателей и высокопоставленных лиц, умолявших Джо не заканчивать вечер, а продлить его немного, этот особый вечер, который отличался от всех остальных финских вечеров, был для финнов как Песах для евреев. Песах – праздник, о котором эти люди едва ли много знали. («Да, да, это же на Песах положено сидеть за столом, облокотившись на подушки?» [35]) Они были милы и оживленно разговаривали, им хотелось обсуждать американскую литературу и геополитику, терроризм и тревоги о будущем. Рассевшись в флотилию лимузинов, мы поехали в очень старую традиционную пивную в центре города; управляющих предупредили, что мы приедем, и они подготовились – когда мы прибыли, залы были украшены цветами, гирляндами и подсвеченными ледяными глыбами, на которых лежали раки, но есть мы уже не могли – мы же только что приехали с неприлично роскошного банкета, где каждому полагался целый кирпич фуа-гра, отдельная перепелка и тарелка с геометрическим узором из сыров.
Некоторые члены Финской литературной академии терпеливо обучали Джо первым строкам «Калевалы» на финском и английском. Взявшись под руки, они декламировали стихи заплетающимися языками. Джо стоял в центре толпы, улыбался широко, проказливо, и говорил громче всех. Он сегодня переел; я видела, как он запихивал в рот трансжиры и мясо с поджаристой шкуркой, сыры всех сортов, и заливал их лучшими винами мира, доставленными прямиком из глубоких винных погребов Скандинавии. Я смотрела, как он набивает рот, раскрыв его так широко, что видны были всего его пломбы, серебряные и золотые, и длинная темная глотка, ведущая к больному сердцу с подержанным клапаном.
