Единственный Машкин ухажер в редакции, фельетонист Бройберг, быстро отвалился от нее, встретив абсолютно искреннее нежелание и неумение трепаться, флиртовать, кокетничать и прочее-прочее... Она больше всего на свете боялась разговоров, которые в редакции велись запросто, направо и налево. Болтовня о том о сем. Напоминало своеобразное перебрасывание мячиком. Два раза не поймала - выбываешь из игры.
Маша краснела, бледнела, напряженно теребила пальцы, никаких мячиков не ловила, да и поймать была не в состоянии.
- Красиво звучишь! - заметил ей в первый же день ее появления в редакции Леня Бройберг и с удовольствием, словно испытывая на вкус каждую букву, произнес: - Мария Яблонская!
Маша по обыкновению смутилась и ничего не ответила.
Вокруг нее клубилась какая-то неведомая ей, наверное, интересная, но в то же самое время не подпускающая к себе и даже отталкивающая жизнь. Шел постоянный обмен взглядами, прикосновениями, намеками... И поцелуями в коридорах. Велись довольно откровенные разговоры о любовниках, встречах, изменах. Вступить в эту жизнь можно было только на ее основах и правилах. Как в чужой монастырь. Но новые правила совсем не нравились Мане своей удивительной легкостью и доступностью. Хотя это не мешало ей тосковать от собственного неизменного одиночества и постоянно обижаться на коллег, никак не принимающих ее в свою компанию. Ей одновременно и очень хотелось туда попасть, и было неприятно и страшно стремиться в неизвестное общество. Она снова боялась, боялась людей, их насмешек, возможных обид... Стыдилась себя, своих неловкости, глупости, неумения двигаться, говорить, улыбаться...
- Ты очень обидчивая девочка, - часто, еще совсем недавно, повторял Вовка.
Бройберг постоянно норовил цапнуть Машу за руку или плечо и чмокнуть в щеку. Он был всегда веселый, общительный, полненький человечек, похожий на Карлсона, немного криво улыбающийся. Его знали все и всюду.
- Я ведь жучок! - с искренней гордостью говорил о себе Бройберг. - Ох, какой я жучок!
И удовлетворенно смеялся.
Иногда Маня ловила себя на нехорошем и неприличном желании ткнуть пальцем в круглый Ленин животик, точно прямо в пупок, и засмеяться. Откуда у нее такие разнузданные мысли?..
Когда-то Саша спросил Маню:
- А ты знаешь, почему выбрала журналистику? Мышонок, тебе разве нравится продаваться? И всю жизнь плясать под чужую дудку? Желание похвальное! Да и наглости нужно иметь приличный запас, чтобы спокойно лезть к людям в душу. Понимаешь, да? У тебя столько нет. Ну, ясно...
И посмотрел чересчур внимательным, выразительным, каким-то презрительно-надменным взором.
Знаешь ли, понимаешь ли, помнишь ли...
Маня растерялась. Она никогда не задумывалась о сути своей профессии, которую выбрала достаточно случайно и произвольно, под влиянием родителей, совершенно необдуманно и легкомысленно. Теперь ей приходилось день за днем постигать смысл сказанного тогда Сашей.
Однажды она попыталась поделиться своими сомнениями с отцом: разве Саша во всем прав? Что он говорил о продаже? И почему она обязательно должна быть наглой? В общем, у нее есть две работы - писать и не писать.
- Да-а, журналистка из тебя липовая, - задумчиво протянул отец. - Вся в мать. Пирог без начинки... Ладно, не шурши без толку, Марья, думать - не твоя задача. Учись выводить по буковкам "Мама мыла раму".
И равнодушно, отстраненно махнул рукой.
Папа, почему ты меня так не любишь?!.
5
В те дни Маша сочинила свое последнее стихотворение. Конечно, о Вовке и, кажется, чуть ли не единственное из всех получилось неплохо. Во всяком случае, прозвучало довольно искренним ему оправданием.
Промокшим вечером когда-то
Махнул отчаянно рукой...
Так до угла, до автомата,
По лужам топать далеко...
День подождал, и два, наверно.
Но эти разные дела...
Сказал: "Я завтра... Слишком скверно...
И в будке вечно нет стекла..."
Но завтра было то же снова,
И ты совсем не виноват,
Что я ругаю невиновный,
Облезший, старый автомат.
По тротуарам все быстрее
Долбит, как клювом дятел, дождь...
Ты, может, просто двух копеек
В карманах долго не найдешь.
Дождь все смелее и смелее,
Немеет мокрая рука...
И все несчастных двух копеек
В карманах не найти никак...
После этих строчек за поэзию Маша больше не бралась. Только как читатель. И строчила одни информашки.
Каждый материал приходилось согласовывать и визировать: без этого ни-ни! Новые времена еще не наступили, хотя до них оставалось немного. Нужно было прославлять, славить и славословить, писать о хорошем, закрывая глаза на отсутствие товаров и продуктов. И вообще хороших людей значительно больше... Требовалось захлебываться от патриотизма и от восторга перед героизмом трудовых будней. Ну, и многое такое другое и разное... Побольше восклицаний. Поярче определения. И море пафоса.
Эту нехитрую науку Маня усвоила без особого труда и внутреннего напряжения. Влезла по локти. Вот только радости никакой при этом не испытала. И вечерами по-прежнему стремилась на свой диван к Библии. Редакция с ее однообразием и убогостью попросту стала угнетать Маню.
"Широко распахнет двери новая школа..."
