– Ну, во всяком случае, после боярского сватовства старый волк успокоится насчёт чести рода. И то хорошо, иначе он Колычева даже на Колыме достанет. А Марджана в любом случае сумеет постоять за себя, да и пригляд за Колычевым лишний не помешает.
«Всё-то ты продумал. Видела я эту Марджану, она же из него верёвки вить будет. Мне его немножко жалко заранее. Но совсем немножко».
– Ага... – хмыкнул Григорий.
Улыбнулся, поймав краем глаза, как призрак улыбается ему в ответ. Парит над землёй, будто идёт рядом и под руку. И улыбка скользит по тонким губам. Над городом плыли серо-чёрные, дождём налитые осенние тучи, изломанной линией – липы и острые крыши домов предместья, на востоке – уже рассвет вставал тонкой алой чертой, перечёркнутый напополам чёрной тянущейся в небеса шпилем татарской башни. Окна темны, час тихий уже предрассветный, даже собаки утомились, лаясь. Сторожа на рогатках – и те заснули, устали орать свою чушь. Ан, нет, вон проснулся один – на жилецкой слободе у рогатки возилась тёмно-серая, неопределённых очертаний тень. Кто-то из дружков проорал, отметился тяжёлым и заспанным голосом: «Четвёртая стража, облачно, все добрые люди спят»...
Григорий в шутку свистнул ему, махнул рукой, протяжно и заливисто крикнул:
– Эй, дядя, шапку продай.
Собака лениво залаяла, и сторож – видно было, как он отмахнулся в ответ:
– Чаго? Отвали дурной, развелось тут пьяных да больных на голову...
«Не судьба, – уточнила Катерина, смеясь, – должно быть, Гришка, твоей голове и без шапки понравилось думать».
– Ага, – в который раз уже мечтательно улыбнулся Григорий непонятно чему.
Перепрыгнул с маха через забор, пошёл огородами напрямик – к своему, горящему неярким тёплым огнём в окнах дому.
