Высокими целями свои желания не прекрыть, это фальшь, которая воняет за километр. Все дело в другом, и сейчас можно прямо посмотреть в глаза своей алчности: я ее хотел, как ни одну другую, и получил. Потому что не мог больше скакать перед ней на задних лапках. Хотел, как женщину… Поступил, как считал нужным.
Я накосячил. Обосрался. Грубо, но по-другому не скажешь.
Черт меня попутал. Дьявол! Гордость оскорбленная взыграла! Самолюбие, эго отвергнутое жаждало отмщения. По-хорошему хотел! Но Серафима от меня в сторону свой носик воротила усердно, и я… в какой-то момент решил, что отплачу ей той же монетой. Она меня опоила ядом, от которого я сдохнуть мог, а я ей в воду добавил кое-что другое. От которого любая девушка бы поплыла и стала в мужских объятиях ласковой, горячей, открытой. Немного ослабил ее барьеры, помог раскрепоститься и все… Утонул в этой ласковой, в этой девочке, которая должна быть моей и стала! Вся…
Немного стремно было потом смотреть ей в глаза. Она же ничего не запомнила, в памяти не отложилось. В таком состоянии это кажется лишь фантазией, сном. Сладким, приятным, очень взрослым сном.
Позднее мне удалось ей головку задурить, запудрить. При повторной близости она была удивлена, что лишаться невинности было совсем небольно, чуточку дискомфорт. Врал безбожно, поцелуями и лаской стер сомнения, такой чуши нагородил.
Умом понимал, что моя деликатная ни с кем близко не общается, все держит в себе, о первом опыте никому не расскажет и детали выяснять не станет. Максимум, на форум тайком залезет почитать, а там такие басни расскажут, что возможно многое, и ее случай точно не будет из ряда вон: еще с десяток девиц подтвердили, что и девственной крови не было, и неприятных ощущений тоже.
— Серафима, это…
Пытаюсь привлечь внимание жены.
Она в мою сторону даже не смотрит, взгляд прикован к полу. Мне становится стыдно. Так стыдно не было еще ни разу… Вообще! Внутренности как будто в кипяток окунули.
Скворчащий, булькающий кипяток.
Как мне теперь отмыться?!
Я сейчас на нее молиться готов и лоб расшибить от признания своей вины, а жена на меня даже не смотрит.
— Мышонок, я тогда сам был не свой, накосячил, признаю. Сглупил… Веришь? Скоро сорок стукнет, а иногда с тобой туплю, как мелкий.
— Возможно, — пожимает плечами.
— Хоть посмотри на меня, а? — с отчаянием. — Почему ты на меня даже не смотришь?
— Не на что смотреть.
Путаюсь в словах.
— Сад? Сад видела? Наверное, нет. Уже поздно. Хочешь, скажу, чтобы там свет зажгли, утром пройдешься, тебе должно понравиться…
Звоню, прошу дать свет. Серафима подходит к окну, внимательно смотрит, как огоньки зажигаются волной, разбегаются по всему саду.
Осторожно приближаюсь к ней, опустив ладонь на талию. Едва дышу. Почему-то спугнуть боюсь… Задерживаю дыхание.
Серафима не отстраняется, но и не приникает ко мне, как это было раньше! Стоило тогда ее только приобнять, она сама ко мне ластилась, целовала долго-долго, сводя с ума.
Сейчас она меня не отталкивает, но и не пускает. В себя не пускает.
Я внезапно ощутил эту стену — прозрачную, незримую и крепкую. В себя не пустит, в душу заглянуть не позволить, а мне, оказывается, от нее нужна не только откровенна близость, но и что-то еще. Другое. То, что только она мне могла дать — горящим взглядом, нежным взмахом ресниц, острым словом или даже одним обиженным “фыррр” в мою сторону.
— Мышонок, я все могу объяснить, — слова путаются, в груди расползается ужасное чернильное пятно пустоты.
Ее ничем другим не заполнить. Она глубокая, жадная и засасывает. Все хорошее засасывает, пожирает живьем.
Я ничего не могу поделать сам.
Без нее — без Серафимы — точно не смогу.
— Мышонок, ну, пожалуйста…
Впечатываю нежнейший поцелуй в тонкую шейку. Должно же ее хоть что-то порадовать!
Серафима разглядывает сад, но как-то безразлично, без азарта и любопытства. Я хотел ее порадовать, но вышло все с точностью до наоборот! Передвигаю губы по ее шее, балдея от запаха — сладкого и обожаемого — не надышаться.
— Прости дурака, — выдаю признание. — Мышонок, чем тебя порадовать? Скажи, я все сделаю.
Мне всегда было тяжело извиняться, а я перед ней уже не раз извинился. Только на колени встать осталось. Может, сработает? Мысль не успела превратиться в действие, Серафима говорит задумчиво:
— А ты знаешь, что мышки долго не живут? Вернее, мышата. Тем более, какой-то глупой мышонок…
— Опять книжек начиталась? Там все врут, путают.
— Нет, думаю, там все правда. Тем более, книга была серьезная, по биологии. Не романчик какой-то сопливый, не бурда сентиментальная. Голые факты, Тимур.
— Ну что ты такое говоришь? Глупости. Я же люблю тебя! — выдаю признание. — Больше жизни люблю. Больше всех… Дьявол, я всем рисковать готов. Ради тебя! Люблю.
Пьянею от признаний. От собственных слов. Коротнуло меня на этой девочке, ничего больше не надо. Только ее жажду. Признаю поражение.
