Я помылась, намылила и сполоснула волосы и решила посидеть в парилке. Я так расслабилась, что даже задремала.
Неожиданно кто-то взял меня за плечо. Я вскочила и закричала.
«Тс-с-с. Это я. Узнала?» – передо мной стояла, улыбаясь, высокая, крупная девушка в очках.
Это была Лили Крамер, главная интеллектуалка Ашерслебенского трудового лагеря. Я без конца ее обнимала. Лили рассказала, что ее отец уехал в Новую Зеландию, а она сама жила у гувернантки, которая когда-то ее воспитывала. Они обосновались в этом районе.
«Как ты все это выдерживаешь?» – спросила я.
Я ожидала от нее обычного цинизма, а получила цитату из Шиллера. «Вы слишком низко ставили людей, – продекламировала она слова маркиза Поза – когда-то она играла эту роль в Доне Карлосе, – они дремоты долгой свергнут узы, потребуют своих священных прав. Я в это верю, Эдит. Я верю, что весь мир восстанет против этого тирана Гитлера, и он отправится в ад».
Я до сих пор не знаю, пережила ли Лили войну. Однако должна признаться, что тогда я ее оптимизма не разделяла.
«Найди мне комнату», – потребовала я тем вечером у Пепи.
«Невозможно», – ответил он.
«У тебя прекрасные связи, к тебе идут все, кому нужно вести официальную переписку, – и ты неспособен найти комнату для своей девушки?»
«Почему ты не осталась в Хайнбурге? Жила бы у них, но надо было…»
«Я не могла слушать эти нацистские бредни! Моя мать голодает где-то в польском гетто! Мои друзья – я не знаю, где они, возможно, многие, не приведи Господь, уже мертвы! Мина, Труде, Берта, Люси, Аннелиза, фрау Крон, Кэте…»
«Тихо, тихо, мой мышонок, не плачь».
«Скажи матери, пусть переезжает к своему мужу Хоферу в Иббс! Я хочу жить с тобой!»
«Она боится, что, если она переедет, меня найдут! – сказал он. – Ты не знаешь, каково мне здесь было. Я не могу работать, потому что я еврей. Но стоит мне показаться на улице, как меня из-за того, что я не работаю, принимают за дезертира. Я работал трубочистом – думал, смогу прятаться в дымоходах, да и лицо будет в саже – но меня все равно узнали, и снова пришлось прятаться. Я учился переплетному делу, но все эти художественные штуки – совершенно не мое. Я боюсь выходить на улицу, потому что кто-нибудь может меня узнать и донести, что я все еще здесь, в Вене. Все боятся, Эдит. Ты не понимаешь, что значит быть связанным с такими, как ты – с теми, кого ищет Гестапо».
В лунном свете его лысеющая голова казалась бледной и какой-то нежной – он выглядел как ребенок, а не как мужчина. Мне было его жаль. Я совсем устала и отчаялась. Ради него я вернулась в Вену: сердце говорило мне, что, несмотря на письма, увидев меня, он снова меня полюбит, и мы будем вместе скрываться до конца войны. Как наивно было на это надеяться. Любовь Пепи Розенфельда была смыслом моей жизни, но нацисты ее разрушили. Пепи стал меня бояться.
Весь июль я бродила по Вене. Я заходила в кино, чтобы отдохнуть и посидеть в темноте. Как-то я ознакомилась с
«Нет, – сказала я. – Нет!»
Я даже не оглянулась, чтобы посмотреть, кто меня узнал. Я вскочила в трамвай и уехала неизвестно куда, безразлично куда, только подальше от знакомых людей.
Я постучалась к Юльчи. Она впустила меня, но расплакалась. «Эдит, здесь живет ребенок, – объясняла она. – Я подала на документы для него. А если к нам придут с проверкой и увидят, кто здесь живет? Прошу тебя, Эдит. Найди другое место».
Я снова ночевала в магазине Кристль. Несколько ночей я провела у господина Вайса, пожилого друга моей мамы. Я нашла отца Юльчи – когда-то этот франт посещал лучшие рестораны, жил весело и беспечно, хорошо зарабатывал. Теперь он отдавал огромные суммы за право ютиться в крохотной каморке. Он мне ничем помочь не мог.
Я постучалась в дверь к старой подруге, Эльфи Вестермайер. Открыла ее мать. Когда мы с Эльфи посещали социалистический кружок, она часто меня видела и хорошо знала.
«Здравствуйте, фрау Ве…»
«Марш отсюда».
«Я хотела поговорить с Эльфи».
«Уходи».
«Буквально несколько минут…»
«Если ты еще раз сюда придешь, я вызову полицию».
Она захлопнула дверь. Я убежала.
За отделом продовольствия, где Лизель Бруст выдавала людям карточки, я встретила Эрми Шварц – девушку, с которой мы вместе приехали из Ашерслебена.
«Я так больше не могу, – плакала она. – Я никому не нужна. Все боятся. Я сама боюсь кому-нибудь навредить. Завтра я пойду в школу. Может, в Польше будет лучше».
Я залезла в трамвай и села к окну. Меня охватило отчаяние. Я заплакала и не могла остановиться. Желая утешить, ко мне подсаживались добрые австрийцы. «Бедняжка. Наверное, ее жених погиб на войне», – сочувственно говорили они.
