«Я не собираюсь выпрашивать продукты у какого-то социалиста! Это женская работа!»
Энергии у него было много, а заняться ему было совершенно нечем. Вернер злился и нервничал, но выместить злость было не на ком. Старые друзья из Арадо помочь ему не могли. Завод превратился в руины. Его несколько раз бомбили, а потом русские утащили всю аппаратуру. Через много лет Ангела вернулась в Бранденбург и спросила у людей, где был завод Арадо. Никто не помнил о существовании этого производства.
Как-то вечером я поздно вернулась с работы. Я устала, и в голове все время крутились грустные истории немецких женщин и их детей. Вернер же целый день копил в себе злость – он обнаружил в носке дырку. Стоило мне прийти, и на меня, как американская бомба, обрушилась его ярость.
«Ты что, шить разучилась?»
«Нет, я… не разучилась… Просто…»
«Просто ты под русскими стала важной судьей, и на мужа у тебя времени нет».
«Прекрати! Неужели ты не понимаешь, что так быстро вернулся домой только потому, что я за тебя просила, только потому, что я работаю на русских? Не лезь ко мне со своей дыркой в носке! Ты дома! В безопасности! Подумай, как тебе повезло!»
«С чем повезло? С тем, что у меня сильно умная жена, что она вообще не похожа на женщину, которую я знал?»
«Но я та же женщина… Господи, дорогой, просто попробуй понять…»
«Нет, не та же! Моя жена, Грета, была послушной! Она готовила! Убиралась! Гладила! Шила! Считала меня королем! Я хочу, чтобы она вернулась!»
Во мне взбунтовалось все, что я так давно скрывала – мой настоящий характер, моя настоящая личность, все мое горе и вся моя бесконечная ярость.
«Она не вернется! – закричала я. – Грета умерла! Она появилась из-за нацистов, она была ложью, как пропаганда по радио! Нацистов больше нет, и она тоже исчезла! Я Эдит! Эдит! Я – это я! У тебя больше не будет робкой, испуганной, послушной рабыни вроде тех, что работали на фабрике Бестехорна! Теперь у тебя настоящая жена!»
Он ударил меня. Я отлетела от него через всю комнату. Я увидела звезды. Буквально. Мозг звенел.
Вернер ушел. Казалось, у меня разорвется сердце.
Вернулся он через несколько дней с очень самодовольным видом. Я поняла, что он был с женщиной.
Взяв деньги, он ушел к первой жене, Элизабет. И снова вернулся через несколько дней.
«Барбль на какое-то время переезжает сюда».
«Что?»
«Отправляй Гретль обратно в приют. Барбль поживет здесь. Элизабет нужно отдохнуть от нее».
«Нет. Я не выставлю Гретль из дома. У Барбль есть мать. У Гретль – нет».
«Я твой муж. Сделаешь, как я сказал».
«Я не согласна воспитывать Барбль, чтобы тебе было удобнее без нее налаживать отношения с Элизабет. Нет, этого не будет. Я люблю Барбль, и буду рада снова с ней увидеться. Но это просто нечестно. Так нельзя».
«Мне не нравится то, кем ты стала, – сказал он. – Раньше ты мне нравилась больше. Напиши своим богатым родственникам в Лондоне, пусть пришлют мне краски…»
«Богатым родственникам? Ты с ума сошел? Мою семью по миру пустили! У моих сестер ничего нет! А у тебя есть десять тысяч рейхсмарок!»
«А, десять тысяч… Я их выбросил, когда меня взяли в плен – не хотел, чтобы меня приняли за капиталиста…»
Я просто не знала, что ответить. Наверное, следовало рассмеяться, но на это я была не способна. Он сказал, что хочет развода – и чем быстрее, тем лучше.
«Вернешься к Элизабет?»
«Конечно. Нужно же спасать мою Барбль».
Осознав, что удержать его невозможно, я принялась безутешно плакать. Мне казалось, что теперь меня ждет вечное одиночество.
В чувство меня привело одно происшествие. Ангела плохо себя вела – бросалась игрушками и повысила на меня голос, и я пригрозила ей: «Если сейчас же не прекратишь, я тебя накажу».
«Если ты меня накажешь, – сказала она, – я расскажу папе, он тебя ударит, и ты будешь плакать».
И в этот момент я решилась на столь желанный для Вернера развод.
Нашим разводом занималась одна моя коллега. Вернер попросил меня по возможности все ускорить. Они с Элизабет уже успели уехать на запад. Он хотел, чтобы я наврала и сказала, что на первый развод он решился, только чтобы спасти меня, что он не ухаживал за мной в Мюнхене и никогда меня не любил, а наш брак был только прикрытием для нацистов.
Я сказала коллеге, чтобы она говорила все, что угодно – мне только хотелось, чтобы развод прошел молниеносно.
Знаете, именно так прошел и второй брак Вернера с Элизабет. Молниеносно. Раз! Пламя. Раз – тьма.
Вернер.
В тот момент Нюрнбергские процессы как раз заканчивались, и настало время разбираться с нацистами помельче. Для этого требовались судьи. Русские выбрали меня, но я в этих процессах участвовать не хотела.
«Никто не поверит, что я могу судить честно, – объяснила я. – Все будут говорить: эта женщина – еврейка, она просто хочет отомстить. Я пристрастна и не могу быть объективной. Я просто не имею права их судить».
Для меня было крайне важно, чтобы никто не сомневался в моем профессионализме: за два года еще никто не пытался оспорить моих решений. Я боялась потерять людское доверие и уважение.
