Федор Федорович Кнорре
Жена полковника
Полковник Ярославцев возвращался домой.
Он сошел с поезда на станции, поднялся в гору бульваром, по обе стороны которого тянулись прямые ряды обожженных тополей, и вот теперь осталось только пять минут ходьбы.
Мелкий дождик моросил по мокрому снегу, по черным лужам, отовсюду пахло мокрой гарью, и черные струйки сползали по мертвым стволам тополей.
С горы открылся весь город, изъеденный язвами недавних пожаров.
"...Узловой опорный пункт, конечно, где-то в тех домах у площади, с бульвара подходы никуда не годятся; обходить справа - завязнешь в тесных переулках. Лучше всего пустить прямо по набережной. Туда же минометы. Для пушек дома высоки, будут загораживать, а пушки надо за вокзал, на малую горку... Зачем, зачем это?"
Голова привычно решала задачу, хотя ведь просто-напросто это был его родной город, который не надо было ни штурмовать, ни опоясывать укреплениями, потому что его десять дней назад отбили у немцев наши части. А он приехал сюда один, в отпуск, по довольно тягостному делу. Один.
Это было очень странно - чувствовать себя отдельно от своих. Полковник привык, что когда он говорил: "Я начну тут обходить слева", - это значило, что обходить слева пойдут многие сотни людей в сопровождении пушек, автомашин, танков. Когда он говорил: "Хорошо, я тут закопаюсь и упрусь", то начинали "закапываться" бойцы с разными лицами, разного возраста, с разнообразным оружием. Сотни людей с сотнями имен, биографий, профессий, людей, для которых с этого момента вдруг делалось самым важным в жизни именно тут зарыться, упереться и не дать себя сдвинуть... Так же, как человек знает, какого он роста и какую тяжесть он может взвалить себе на спину и сколько времени ее нести, - точно так же он физически чувствовал, не глядя на карту, какое расстояние он, то есть дивизия, занимает в глубину и по фронту. И так же физически ощущал прилив сил, когда получал пополнение, а какие-нибудь растянувшиеся на марше обозы могли заставить его проснуться от смутного беспокойства, словно от ноющей боли.
А вот теперь, когда он говорил себе: "Надо сойти с поезда", или: "Надо пойти разыскать кого-нибудь из горсовета", или что-нибудь другое в этом роде, то просто один человек слезал с поезда и шел по улице разыскивать такую-то улицу и дом, чтобы навести эти безнадежные, тягостные справки. Он это делал для себя, и никого больше эта не касалось. Только его одного...
Там, где нужно было сворачивать за угол, мимо знакомой булочной, высокий угловой дом был разрушен, и он совершенно неожиданно сразу увидел свой дом, где они жили с Шурой все эти последние годы перед войной. Дом стоял нетронутый, во всяком случае снаружи, только стекол, кажется, не было... Впрочем, полковник не собирался заниматься подробным осмотром и прямо толкнул дверь, вошел в парадное и стал подниматься по лестнице.
Дверь в квартиру немного постарела за эти два с половиной года, но это была все-таки та же самая дверь. Совершенно такая же, как и все остальные двери в доме, но для него это была совершенно особенная дверь, которую он узнал бы из сотни похожих. Только ручки не было и вместо французского замка зияла дыра. Вбитый в щель и загнутый на сторону гвоздь придерживал дверь.
На стене, около звонка, мелкими буквами было написано карандашом: "Я сию минуту вернусь". Это написала Шура три года тому назад, когда ждала его приезда: ей пришлось ненадолго запереть квартиру и уйти, и она волновалась, что он приедет в ее отсутствие. Но он вернулся только поздно ночью и, поднявшись по лестнице, увидел и прочел в первый раз эти слова. Он едва коснулся звонка, и сейчас же Шура с размаху настежь распахнула дверь и остановилась, загораживая вход, не здороваясь, не двигаясь и только молча, со своей выжидающей полуулыбкой вглядываясь ему в лицо. Потом медленно она отступила назад один, два шага, и улыбка проступала у нее на лице все ярче, и когда он шагнул через порог, она молча обхватила его шею руками...
Теперь он стоял перед дверью, повторяя себе:
- Вот мой дом. Это наш дом. Сейчас я увижу наш дом...
Он с усилием отогнул гвоздь, просунул палец в круглое отверстие от замка, и дверь бесшумно, медленно растворилась, и он неторопливо вошел в квартиру, потирая палец в том месте, где вдавилась шляпка гвоздя.
Три чужие железные кровати вразброд стояли посреди комнаты. Ветер, порывами влетавший сквозь разбитые стекла, шевелил на полу обрывки бумаги. Пузырек от мази с немецкой этикеткой лежал на подоконнике рядом с безволосой зубной щеткой, испачканной в той же мази. На стене между тремя громадными гвоздями висело чужое маленькое зеркальце, пятнистое от сырости.
Засунув руки в карманы, отчужденно осматриваясь, полковник медленно обошел всю свою квартиру. Кроме обоев, тут, кажется, ничто не напоминало того места, где они с Шурой когда-то жили. Квартира ничем не отличалась от других случайно уцелевших квартир в других городах, куда ему приходилось входить в последнее время.