Через десять минут на поляне появились двое рабочих со станции, и Абель сверилась с часами. Они опоздали. Крепкие тела, хмурые лица. Они деловито огляделись и приблизились в Доджу. Пес не вполне понимал, что происходит, но, увидев людей, беззвучно заметался. Только когда четыре руки схватили его и принялись обматывать веревкой, он с опозданием принялся гавкать. Сначала тихо, а потом истошнее с каждой затянутой петлей вокруг его груди, лап, шеи. Завязалась суетливая борьба, в которой мужчины быстро одержали верх. И Абель, затаив дыхание, не замечая запаха плесневелой стены, смотрела, как местами поредевшее от осенней линьки тело повисло вниз головой. Абель не слышала собственного дыхания, только стук сердца молотился в ушах, и казалось, что если Додж чуть поведет ухом, он услышит его. Услышит и посмотрит в ее сторону.
Но движения пса замедлились, становясь все более покорными, и вот он висит мордой в землю, не издающий больше ни звука, дезориентированный, тихо хрипящий стесненной грудной клеткой, перетянутой поперек мощной шеей. Мягкие лапы нелепо торчат в стороны, а хвост пораженчески примотан к туловищу. Он качался под собственным весом, а посеревшие глаза далеких предков, казалось, еще немного и застынут навсегда.
Рабочие, отряхнув руки, ушли, и, чуть подождав для верности, Абель вышла из тени. Громко вскрикнув, чтобы Додж точно услышал, она бросилась к дереву. Уверенными движениями стала резать веревки заготовленным ножом. Пут оказалось много, и она сильно вспотела, пока резала их, поддерживая Доджа то одним, то другим коленом. Терпкий запах адреналина и пота покрыл коконом две барахтающиеся фигуры, пока часть за частью она освобождала его из плена. Стиснутые члены расправлялись, собачья слюна, стекающая Абель на лицо, катилась вниз по подбородку и капала на землю. Ей показалось, что она слышит тихий скулеж, но, сняв с собаки намордник, она поняла, что это был ее собственный натужный стон.
Едва в сознании, Додж упал ей на руки, придавив к земле, даже не пытаясь вскочить на дрожащие лапы. Спина его ходила ходуном от сбивчивого дыхания, а по шерсти с каждым вдохом пробегала судорожная волна. Абель осторожно коснулась его головы:
– Додж?
Округлые уши чуть заметно двинулись. Он был в сознании.
– Мы сейчас пойдем домой, и я промою твои раны. Так было нужно, слышишь? Я спасла тебя от смерти, ты понимаешь это? Вот зачем нужен хозяин. Он нужен, чтобы спасти, Додж.
Она принялась гладить его с какой-то душевной истомой, усердно, словно полируя всклокоченную, трепещущую шерсть. Голова его лежала на боку и тут он медленно повернул ее. Он обвел глазами человеческое лицо, словно видел его впервые, внимательно осмотрел забранные волосы, квадратный подбородок, нос и тонкий бесцветный рот. А потом нашел ее глаза. С едва различимыми зрачками, застланные матовой пеленой слез, почти детские.
– Вот и хорошо, – сказала Абель тихо. – Вот и хорошо.
Они еще немного побыли под деревом, а потом пошли обратно. Вслед за ними ветер, играясь, поднимал оранжевые листья. Додж хромал, и тогда Абель взяла его на руки. Она несла его, не ощущая тяжести обмякшего, покоренного тела, вдыхая сочный осенний воздух, чувствуя себя очень сильной.
До дома оставалось всего ничего.
Она была последней елкой в опустевшем ряду. И ее, быть может, и купили, если бы не уродливая проплешина, зияющая в боку. Она-то все и портила. Продавец прислонил елку к стене, чтобы спрятать брак, но покупатель был умный. Он тряс и крутил елку и, увидев дыру в зеленых ветвях, ставил обратно. Он понимал: ее не прикроешь мишурой и не заставишь подарками. На такую растяпу все станут показывать пальцем. А под Новый год никто не хочет портить себе настроение.
Ночную улицу сковал мороз. С ним пришла и метель. Она била по телеграфным столбам и вспыхивала под лампами искристыми снежинками безупречной формы. Продавец пересчитал выручку и, спрятав деньги, угрюмо взглянул на елку. Она в ответ стыдливо вжалась в стену облезлым боком. Как было объяснить, что ей пришлось расти в продуваемой насквозь низине и что одна сторона ее никогда не видела солнца?
Продавец посмотрел на часы и закурил. Втягивая заросшие щетиной щеки, он ухмыльнулся:
– А знаешь, через пять минут ты никому уже не будешь нужна. Вот ведь загадка! В одиннадцать пятьдесят девять ты стоишь восемнадцать евро, а через минуту – ничего. А еще через две недели хозяин сам платит, чтобы избавиться от тебя! – он рассмеялся.
Елка молчала. Она не понимала, почему продавец болтает с ней. Разве его никто не ждет дома к празднично убранному столу? А может быть, он не уйдет, пока часы не пробьют полночь, и только тогда оставит ее – в этом городе, где так любят праздники? Она тоже любила. Гадала, какая семья выберет ее? На какое место поставит? У окна? А может, у камина? Какие игрушки повесят: разноцветные шары или гирлянды? Ну а если вдруг ее опрокинет хозяйская кошка, так это же только для смеха! Никто не обижает новогодние елки. Они – самые главные гости.
