Горничная, явно одна из заключённых, но хотя бы опрятно одетая в униформу и не с таким затравленными видом, как у остальных, кому приходилось работать снаружи, предложила мне тарелку с бисквитами с застенчивой улыбкой. Я улыбнулась в ответ и покачала головой. Я даже кофе-то пить не могла, не то, чтобы есть что-то. У меня в носу до сих пор стоял тот тошнотворный химический запах из бункера, а ещё более тошнотворным было моё нынешнее окружение: комендант, его улыбающаяся жена, лающие снаружи собаки, офицеры вокруг, а больше всего — Гейдрих. Я не могла заставить себя перестать на него смотреть, если бы это помогло мне проникнуть в его мозг и понять, как он мог быть настолько бесчувственным к человеческим страданиям. И не просто бесчувственным; казалось, ему даже нравилось говорить об этом. Он обсуждал лагерь, как другие обсуждают поход в театр или новый ресторан, в котором они только что побывали.
— Аннализа, вам что-то нужно? — Должно быть он не мог больше игнорировать мой пристальный взгляд и повернулся ко мне.
— Нет, герр группенфюрер.
— Ах да, верно, я совсем забыл про вашего брата. — Он по-видимому немного иначе истолковал моё настойчивое внимание к его персоне. — Почему бы вам не пойти к нему сейчас? У нас есть ещё пара часов до отъезда. Рудольф, вас же не затруднит?
— О нет, вовсе даже. Большинство из надзирателей сейчас всё равно отдыхают. — Комендант повернулся к своему адъютанту. — Франц, проводите её к бараку Мейсснера.
— Слушаюсь, герр комендант.
Я проследовала за адъютантом Хесса наружу, в темноту прохладной сентябрьской ночи. Двое охранников с овчарками на коротких поводках открыли нам ворота в лагерь. В темноте всё вокруг выглядело ещё более устрашающим, и я невольно передернула плечами. Лучи прожекторов, бродящих по земле, время от времени ослепляли нас, собаки срывались на заливистый лай, как только мы приближались к ним; не единой души снаружи, все бараки стоят в мертвой тишине, как гробницы на кладбище с их жертвами, заживо погребёнными внутри.
Когда мы подошли ближе к административной части лагеря, где и располагались бараки охраны и надсмотрщиков, я начала различать смех и даже пение. Кто бы это ни был, они, похоже, были сильно пьяны. Я бросила опасливый взгляд на Франца, но тот только улыбнулся мне.
— Не бойтесь, они вас не тронут, — сказал он, словно читая мои мысли. — Подождёте меня тут, пока я пойду позову вашего брата?
— Конечно. Его зовут Норберт Мейсснер.
— Да, да, я помню.
Франц оставил меня недалеко от входа в один из бараков, указав мне на небольшую скамью, до которой не доставал свет ближайшего фонаря. Я была даже рада, что сидела в полумраке, пока он пошёл в барак. Правда, я быстро начала мёрзнуть в моей тонкой шерстяной форме и потёрла плечи обеими руками, стараясь хоть как-то согреться.
Вдруг чей-то крик пронзил тишину, сопровождаемый громким лаем. Кричала явно женщина, и прямо за бараком. Я вскочила на ноги и бросилась на звук, вдоль бесконечной стены, к самому концу здания. По мере моего приближения, к лаю и крикам примешивался мужской смех и голоса, говорящие что-то неразборчивое.
Завернув за угол, я тут же остановилась в шоке от увиденного: трое эсэсовцев держали за руки отчаянно сопротивляющуюся молоденькую девушку, в то время как четвёртый медленно спускал поводок на своей бешено лающей овчарке, подпуская собаку всё ближе и ближе к их жертве. Сама девушка была абсолютно голой, с разорванной одеждой, лежащей под её ногами. Один из эсэсовцев, держащих её, отпил из бутылки, зажатой в свободной руке и затем сунул горлышко в рот девушке.
— На-ка, выпей, дорогуша! — Его приятели расхохотались ещё громче, пока он пытался влить алкоголь девушке в горло, заставляя её кашлять, отплёвываться и хватать ртом воздух. — Не смей выплёвывать, сучка ты еврейская, давай, пей за победу Великого рейха!
Девушка дёрнула головой, отчаянно стараясь отвернуться от бутылки, но надзирателя это, похоже, только ещё больше разозлило.
— Или ты пьёшь из этой бутылки, шлюха ты жидовская, или я её тебе между ног засуну!
Судя по одобрительным крикам и хохоту его дружков, эсэсовцы встретили предложение своего вожака с большим энтузиазмом.
— Какого черта вы с ней делаете?! — Я наконец обрела контроль над своим голосом. — Сейчас же отпустите её!
Четыре пары глаз немедленно уставились на меня, и я нервно сглотнула. Я вдруг очень пожалела, что офисным сотрудницам СС не разрешалось ношение личного оружия.
— А ты ещё кто такая? — спросил эсэсовец с бутылкой.
— Я — личная помощница группенфюрера Гейдриха, — попыталась ответить я насколько можно увереннее, принимая в расчёт ситуацию.
— Да ну? — Саркастичная ухмылка перекосила его лицо. — И с чем же ты ему помогаешь?
— Может, ты и нам с чем-нибудь сможешь помочь, а? — Ещё один грязно мне подмигнул, и все они рассмеялись.
— Я не думаю, что это прилично — разговаривать в подобной манере с официальным представителем инспекции СД, господа офицеры. А ещё я не думаю, что подобное поведение будет одобрено вашими командирами.
— Но они же сейчас не здесь, не так ли?
