– Милая Инес, – Антуан нежно поцеловал ее, и она ответила на поцелуй. – Я знаю, что сейчас принято ненавидеть немцев, но пойми – они прозорливее. Те французы, которые считают, что оккупация в конечном счете принесет стране только вред, не понимают логики исторических процессов. Мы сами виноваты в том, что Германия сумела так быстро нас одолеть. Она сильнее и в будущем приведет нас к процветанию.
– Но…
– Инес, я всегда думал, что ты лучше соображаешь. – Голос Антуана теперь звучал на октаву ниже. – И что такая женщина, как ты, никогда не поддастся на обман лживой пропаганды. Неужели я ошибся?
Инес почувствовала, что краснеет.
– Нет, конечно же, нет.
– В итоге, Инес, выживет только тот, кто выбрал правильную сторону. Я желаю Франции одного лишь добра, как можно винить меня за это?
В наступившей тишине, под умоляющим взглядом серых глаз, против которого была бессильна любая ее защита, она если и не согласилась с Антуаном, то почти поняла его. Кроме того, кто сказал, что Мишель и Эдит правы? Но одна вещь все-таки не давала ей покоя.
– Но депортация евреев в июле…
– Инес, – покачал головой Антуан, – ты правда думаешь, что немцы стали бы выдворять из страны людей, не причиняющих никакого вреда? Все евреи, которых забрали, были тем или иным образом связаны с Сопротивлением.
Инес подумала о подпольной работе Мишеля и почувствовала комок в горле.
– Но…
– Инес, это надо понимать. У немцев не было другого выхода.
– Но они забрали детей! Уж дети-то точно ничего не сделали!
– Арестованных всего-навсего отправляют на восток в трудовые лагеря, где они могут искупить свою вину. При этом немцы идут им навстречу и не разлучают семьи. То, что забирают детей, это акт милосердия, было бы чистым безумием предполагать иное.
– Но по всему нашему городу расклеены плакаты, дескать, все евреи – преступники и воры…
Антуан вздохнул:
– Ну, от нескольких плакатов ничье мнение на самом деле не переменится. Плакаты, конечно, дурацкие, но по большому счету не имеют значения.
Инес подумала, что для Селин эта пропаганда полна убийственного смысла, и тихо спросила:
– Ты ведь не веришь тому, что говорят о евреях?
– Инес! Конечно, нет! – ужаснулся Антуан. – А ты, пожалуйста, поверь мне, что это так. Но я, кроме того, понимаю, почему тех, кто пытается навредить Третьему рейху, нужно отправить прочь из страны. Поразмысли об этом. В любом случае немцы не стали бы высылать ни в чем не повинных людей – какой им от этого прок?
Инес долго смотрела на Антуана, недоумевая, почему ее никак не отпускает внутреннее напряжение, когда она изо всех сил стремится ему поверить.
– Наверное.
– Дорогая, я знал, что ты меня поймешь! – Он опять потянулся к ней и нежно ее поцеловал. – А теперь пообедаем? Я заказал у Арно столик.
Инес заколебалась, но, заглянув Антуану в глаза, не заметила там ни угрозы, ни злости.
– Да. – Она осознала, что одним коротким словом невольно выбрала, на чьей она стороне. И постаралась выкинуть этот разговор из головы, когда вместе с Антуаном вышла из квартиры на улицу. В ресторанчике «У Арно» их ждал уютный столик, а также бутылка ледяного шампанского, которого – по крайней мере на время – хватило, чтобы заглушить голос сомнения в душе Инес.
К октябрю, когда виноград был уже собран и в бочках бродило новое вино, Инес могла бы немного успокоиться: все-таки «Мезон-Шово» сумел и в военное время удержаться на плаву. Правда, Селин постоянно ходила мрачная: неизвестность тяжелым грузом давила ей на плечи, потому что никаких сведений о родных она так и не получила.
Однако Инес день ото дня все сильнее чувствовала внутренний разлад: совесть призывала ее к ответу за Антуана. Его доходчивые и хорошо, казалось бы, аргументированные рассуждения о стратегии Германии и неизбежности мирового господства нацизма постепенно потеряли для Инес прежнюю убедительность, и ей чем дальше, тем труднее становилось с ними согласиться. Антуан не сомневался: окончательная победа Германии в Европе – лишь вопрос времени. Но что, если гитлеровские военные ошибаются? И, главное, почему, выбрав сторону победителя, ты уже не можешь спокойно спать по ночам?
Инес лежала без сна рядом с похрапывающим Мишелем, пытаясь выгнать из головы вопросы, на которые у нее не было ответов. Объяснения Антуана насчет проведенной немцами депортации евреев никак не вязались с тем, что германская антисемитская пропаганда становилась лишь агрессивнее: нацисты явно готовились к следующему шагу. А как объяснить то, что оккупанты живут
Однажды дождливым пятничным вечером в начале октября Инес, поужинав с Антуаном, лежала в его объятиях и вдруг услышала на улице рычание грузовиков. Взвизгнули тормоза. Антуан храпел и не шелохнулся, когда Инес шепотом его окликнула.
– Антуан! – зашептала она более настойчиво, тряся его за плечи, и он открыл глаза.
– Мари?
