В красочном сне, цветы пятнадцатилетия были собраны в корзину: Зеленоградск, неподалёку дом бабушки, где проходило жаркое лето, песочный пляж, плеск волн, Илья добровольно хочет служить длинноногой, фигуристой, светло-русой соседке с румянцем и миниатюрными кистями рук. Рея старше на два года, она лёжа поёрзывает животом о полотенце, позволяя младшему другу играться с её бёдрами, только потому, что он сам опустился на колени и смешно комментирует свои действия. Сыпет муку на тесто, морося подушечками пальцев, подплющивает будущие пирожки короткими, несильными шлепками, начиняет, щепоткой вдавливая ногти, лепит щипая, разглаживает взбитое яйцо, вдруг, грубое движение снизу вверх, – в духовку! Мелодия будильника под ухом… Гулянов никогда не чувствовал себя настолько обманутым.
II
В душе у каждого есть мир незримых чар,
Как в каждом дереве зеленом есть пожар,
Еще не вспыхнувший, но ждущий пробужденья.
К. Д. Бальмонт
Коричневая вода с градиентным переходом в отражение пастельного, небесно-голубого цвета, сладкозвучно побиваясь о бортики, баюкает грузовые паромы и рыбацкие корабли. Торчат жёлтые краны, понастроены полуовальные ангары, наставлены контейнеры для перевозок, а во главе у всего – бежевое, десятиэтажное, управленческое здание, в верхней трети сужающееся треугольником, чьи краснокрышные мезонины будто бы надзирают. В известковом подвале портоуправления есть бытовка, где справа от дверного проёма верстак, на нём маленький, пузатый телевизор, напротив, стена из шкафов, по свободным сторонам деревянные столы, перед тем, что слева от прохода, разнорабочий Гулянов откинулся поверх кожанного кресла, а диван у второго укрыл коренастый блондин семидесяти лет, электрик, Озёрский Степан Михайлович, он, лёжа, запрокинув одну руку за голову, ожидал начало смены и нашёл юморное применение жесту шака: делать вид, что куришь толстый палец. В жарком подвале их обдувал вентилятор, высоко прикрученный около телеантенны.
– Илюха, пойдёшь со мной, подавать плафоны, менял девкам люминесцентку, осталось всё прикрутить.
– Оо, я рад, знаешь, надоело дышать пылью в духоте. – вчера он только и делал, что сортировал сломанную мебель.
– Неа, не знаю.
Дед Стёпа напыщенно курнул, по-настоящему закашлялся и проверил наручные часы касио.
– Попиздавали?
– Ага.
Коридор протяженностью в девяносто метров прерывисто освещён и хорошо просматривается, иногда нужно наклонять лоб к полу, чтобы не задеть трубы у потолка. Около светильников двери карамельного оттенка, обозначенные таблицами, это склады с хозтоваром, различные архивы и узел управления. На повороте к лестнице: помещение, где коротко стриженные женщины СССР расторопно разводят мыльные вёдра. Моложавая подправила пирамидку швабр, а растекшаяся по канапе босиха, похожая на жабу, ещё и в зелёном костюме вип уборщицы, хищно зевнула. Под лестничным пролётом спрятана тонна мусорных мешков, полных перемолотой шредором бумаги, завтра вывозить её подъедет газель, Гулянову придётся тоскать на плечах макулатуру. Медленно стукая подошвой о ступеньки, Степан Михайлович вспомнил про обогнавшего его Илью:
– Слухай, я чуть сам не пошел за плафонами, они в хранилище у рыбаков, сбегай а.
– Потом в отдел кадров?
– Да, да.
Алексеевич засуетился, на проходном пикнул картой и, столкнувшись с иссохшейся в силу возраста начальницей, Лидией Ивановной, чьи натурально длинные, окрашенные в шатен волосы придавали ей двойственность, поздоровался, вышел в парковку, свернул налево. Идя по бетонной дорожке вдоль управленчества и рядом с обросшей, полуживой изгородью по плечи, – он рассмотрел незакономерные, бледные внутренности куста. Поворот направо. Гулянов замер на пешеходном переходе, чтобы пропустить вилочный погрузчик, нагруженный ящиками; тот проехался по луже, а Илья, заприметив надвижение серых туч, перешёл дорогу и, всецело погружённый в гудящие колёса, зашлёпал за ними к масштабному навесу. Послышался мат. Чем ближе Гулянов подходил, тем яснее от него исходила тоска, он сохранял нейтральную роль рабочего, но Серёгу не проведёшь, мужик с закатанными рукавами приготовился невежливо встретить гостя. Гулянов оглядел ящики и всмотрелся на извивающуюся в трупах сородичей треску, от запаха ему спёрло дыхание.
