Фиса убегала. Позади остались оплавленные свечи в загадочном гишпанском подсвечнике в виде двух разрисованных чаш, небрежно белела расхристанная овальная кровать с пышными кисточками кисейного балдахина, чёрная, с золотым отливом и кофейными подпалинами чашка из севрского сервиза была забыта на чайном столике.
Фиса торопилась. Нервно цеплялись крючки платья, витал по комнате тёплый лиловый шёлк, звенели тревожную мелодию экстравагантные африканские серьги, подаренные каким-то чудаком из мужниных друзей. Под ногами путались меховые и дурашливые коты, раздутые, как бочки.
– Пижон, прекрати, – ноющим голосом проговорила Фиса, отгоняя от себя пепельного перса, опасно занёсшего лапу над её кремовыми чулочками. – А ты, Барон, не смотри на меня глазищами своими наглыми, жадная я сегодня, конфетку не дам.
Разделавшись наконец с крючками, Фиса удовлетворённо опустилась на пуф перед резным трельяжем, что пах мускатными духами. Тэк-с, посмотрим… Нежнейшая пуховка, ах, прелесть… Золотилась пудра, снегом кружась по комнате и осыпаясь на густой ворс ковра. Изогнулась тонкая палочка с сурьмой, стрельчатые узоры легли на припухшие после сна веки.
– В Боливии, в Боливии росли у дона лилии, – карминовые губы запели ресторанную песенку; манерно, как будто в шутку, Фиса повысила голос до кукольного.
Сегодня был значимый день, Фиса Сергевна Горецкая собиралась почтить своим визитом меблированные комнаты отпетой драни Квятковского. Что предпочитает негодный пан – туберозу или восточное эфирное масло? Фиса тихо усмехнулась, затем поправила складки блестящего тюрбана, застегнула на шее чудную бархотку. Из всех подарков мужа этот сапфир был любимым – источающий томный синий свет, он как нельзя лучше подходил настроению хозяйки. Фиса ещё немного полюбовалась своему отражению, хлопнула в ладоши, накинула на плечи трепетную газовую шаль и, вздёрнув нос, выпорхнула из комнаты.
У столовой уже хлопотала раскрасневшаяся горничная Дарья, успевшая посадить на белый накрахмаленный фартук сальную кляксу. Дарья была архаичным призраком Горецкой квартиры, едва отучившаяся называть хозяйку «матушкой», она за свою расторопность не разделила участь прочей уволенной дворни: кухарки с коровьими глазами и сентиментального бородача-истопника. Алексею Фёдоровичу, Фисиному мужу, до слёз было жалко расставаться с нянчившей его когда-то челядью, но Фиса категоричным тоном настояла на своём. Уцелевшая Дарья с тех пор драила комнаты от потолка до пола, стряпала и топила камины – почти что идеальная горничная по европейским меркам. Тишайшая донельзя, иногда вознаграждаемая вышедшим из моды ридикюлем или ненужной заколкой.
– Алексей Фёдорович изволите завтракать, – опустив глаза в пол и теребя в руках метёлочку, доложило сейчас это несчастное создание.
Фиса кивнула и порывисто вошла в столовую. От утреннего солнца блестела на потолке дурацкая лепнина меж рисованных облаков с разлёгшимися на них пошлейшими пухлыми купидончиками. Во главе стола сидел Алексей, доедающий из глубокой тарелки овсянку, слева от него – краснощёкий толстячок. Фиса едва удержалась от смешка – так нелепо смотрелись рядом
– Доброе утро, Фисочка! – заметив жену, Алексей приосанился, поправил заложенную за воротник салфетку. – Ты сегодня удивительно красива, будто Аврора.
Фиса поморщилась, как всегда делала в ответ на его неловкие комплименты. Молча села за стол, велела Дарье налить ей кофе. Алексей тем временем заливался соловьём, подобострастно глядя то на жену, то на гостя.
– Позволь представить тебе, Фисочка, моего хорошего знакомого – Георгина Феликсовича Анциферова. Георгин Феликсович служит журналистом в «Благословенном Орфее» и давно мечтал со мной побеседовать.
– Я вас буквально вырвал из рук дилетанта Мижонина, – зубасто заулыбался гость и тут же встал, чтобы припасть губами к Фисиной руке. – Рад с вами познакомиться, Анфиса Сергеевна. Имя у вас хорошее. Русское.
Фиса мрачно глянула в бегающие глазки этого фанфарона и произнесла непроницаемо:
– Греческое. Оно греческое.
На секунду Георгин Феликсович растерялся, но, скоренько собравшись, сладко произнёс:
– А правда ли, Анфиса Сергеевна, что вы бессменная, не побоюсь этого слова, муза Алексея Фёдоровича? Как Софья Андреевна у Льва Толстого, как Наталья Гончарова у солнца нашего ясного – Александра Пушкина?
