— На передних партах тесновато. Кому нет места, с теми я буду заниматься после урока. Давайте их сумки.
Женя собрала ребячьи сумки и положила к себе на стол.
— Ребята, будет диктант! Пишите: «— За мной, ребята! — сказал командир. Храбрые бросились вперед, трусы остались на месте». Расставим знаки препинания.
— Евгения Михайловна! Дайте мне мой портфель, я буду писать.
— Нет! После уроков пойдем к директору, а потом к твоим родителям, и там ты скажешь, что нарушил свое обещание.
— Я больше не буду.
— А можно тебе поверить? Ребята, можно ему поверить?
— Можно!
— Ну хорошо, поверим.
Следующие две перемены она оставалась в своем классе, а после уроков с одним из учеников, Витей Селезневым, который продолжал изводить ее и на третьем и на четвертом уроках, пошла к его родителям.
По пути ученик спросил:
— Вы хотите меня перевоспитать, да?
— Хочу.
— А как?
— Да как сумею.
— Ну ничего же у вас не получится... Меня не такие перевоспитывали...
— А почему не получится?
— Я повышенно возбудимый.
— Кто тебе сказал?
— Ну, все говорят. Я особенный. Это и в характеристике записано, в личном деле. Вы посмотрите. Я сам видел. И мама говорит, что я особенный...
Родители, отец майор и мать домашняя хозяйка, встретили Женю весьма неприветливо.
— Мамочка, вот наша новая учительница. Она будет меня перевоспитывать.
— Опять перевоспитывать.
Мать Вити встала с кушетки. Это была высокая полная женщина в длинном халате и туфлях на босу ногу.
— Что случилось? — обратилась она к учительнице.
— Пока ничего особенного. Я хочу познакомиться с родителями своих учеников, чтобы воспитывать общими силами...
— Ах, мы слышали это уже не раз. За четыре года у Вити сменилась семь учителей. То мы переезжаем, то они уезжают. И все хотят перевоспитывать, но никто не замечает, что он повышенно возбудимый, особенный ребенок. Дома он и развит, и талантлив — душа общества, а в школе не успевает. Папочка, иди сюда. Опять собираются перевоспитывать Витю.
Вошел майор. Он так же, как и жена, одет был по-домашнему: в туфлях, без ремня, с расстегнутым воротником гимнастерки, открывавшим волосатую грудь.
— Нуте-с, что скажете?
Майор окатил Женю холодным снисходительным взглядом, и она впервые почувствовала, как она слаба, как бедно одета, какая сила стоит перед нею: заведующий роно, директор школы, родители...
Женя посмотрела на свои туфли — они утратили первоначальный цвет и форму и превратились в неуклюжие шлепанцы, — бросила взгляд в большое зеркало, стоявшее напротив. Оттуда на нее глянула убогая девчонка с большими испуганными глазами.
— Нуте-с, я вас слушаю.
Женя посмотрела в глаза офицеру и вдруг ощутила, что она — член партии, как, надо полагать, и он; что они равны, а сейчас она даже выше его.
— Что вы все подгоняете: нуте, нуте... Вы даже не предложили мне присесть. А я учительница вашего сына.
Мальчик стоял здесь же и с любопытством наблюдал за всем происходящим.
— Что еще скажете? Садитесь, пожалуйста. — Он пододвинул стул, Женя продолжала стоять.
Она коротко рассказала, как проходили ее уроки, как вел себя Витя, и закончила:
— Вы офицер. Что бы вы сделали, если бы солдаты — ноль внимания на ваш приказ? Скажите это при вашем сыне. Я хочу, чтобы он слышал.
Офицер стоял перед Женей, чуть покачиваясь вперед и назад.
— Все?
— Все.
— Виктор, было это?
— Было, папа. Но ведь я же особенный... повышенно возбудимый. Хочу так, а выходит по-другому. И никак не выходит так...
— Что же вы думаете делать?
— Я хочу поставить вопрос о воспитании детей на вашем партийном собрании. Половина моих учеников — дети ваших сослуживцев.
— Вы... комсомолка?
— Я член партии.
Жена офицера засуетилась:
— Проходите сюда! Присаживайтесь. Сейчас будем чай пить.
— Хорошо. Я займусь воспитанием сына. Виктор! Сидеть за партой как гвоздь! Понятно!
— Понятно, папа.
— Федя, не вмешивайся не в свое дело. Воспитывай своих сержантов.
— Молчать! По-вы-шенно возбудимые... Кто тебе это внушил?
— Мама, а ей какой-то профессор, еще когда жили в Москве.
— Так вот: забудь об этом раз и навсегда. Понятно?
— Понятно, папа.
— Благодарю. Прощайте, — сказал он Жене, посмотрел на сына и жену уничтожающим взглядом и ушел в свой кабинет. Майорша стала приглашать Женю к столу.
— Благодарю, у меня работа — мне нужно идти. До свидания.
Выйдя на улицу, Женя сначала замедлила шаги, а затем остановилась: «Зачем я к ним приходила? Чему научила? Это «молчать» и этот тяжелый взгляд — что они обещают? Как это странно, что мы, большой коллектив взрослых людей, не можем справиться с ребятами. Почему? Потому, что все действуем врозь. Директор, вот бы кому воодушевить! Ни времени, ни сил не пожалела бы».
Словно нехотя, опустив голову, Женя пошла дальше, к другому ученику, а затем снова остановилась: «А может быть, лучше не ходить? Что я посоветую? Попробую сначала сама...»
И Женя, точно у нее спала пелена с глаз, вдруг увидела, поняла, что она может и обязана повышать голос, требовать, что никто не имеет права поступать нечестно, никому не дано стоять над правдой.
