Офицер повернулся от окна лицом к Жене, и она растерялась: в этом лице было что-то до боли знакомое, родное и в то же время чужое, незнакомое: эти плотно сжатые губы, глубокие складки вокруг рта и эта седина на висках.
— Не узнаете?
— Нет, не узнаю.
— Приглядитесь получше.
— Николай Рудаков?!
— Он самый.
— Какой же вы стали! Сколько это прошло лет?
— Ровно восемь.
— И вы ни разу не написали?!
— Писал. И ответ получал.
Рудаков достал пачку писем, которые писали на фронт ученики Жени, иногда под ее диктовку.
— Вот они. Узнаете? Тут о ваших делах.
Женя взглянула сначала на письма, а затем в глаза Рудакову.
— Какой же вы... — Она опустила голову. Наступило молчание.
— Интересная была переписка. Я жалею, что она оборвалась. Письма читали все, начиная от командира, — сказал Рудаков.
— Меня перевели на другую работу, — ответила Женя. — А теперь вы откуда?
— Был на Западе, теперь с Востока. С Курильских островов. Приехал на эту конференцию... и в отпуск. Давайте спустимся вниз, присядем и поговорим.
Женя почувствовала вдруг страшную усталость.
Они сошли на второй этаж и в огромном пустом зале — участники конференции высыпали в сад — сели за столик. Наташа пошла от одного кресла к другому, решив посидеть минутку в каждом из них.
— Война закончилась — почему вы там, на Курилах? — спросила Женя.
— Наше дело такое, служба...
— И вас все еще не отпускают?
— Не, ухожу сам. Предстоял выбор, где стоять: здесь или на Западе. Выбрал Восток. Здесь, пожалуй, важнее. Думаю съездить в свою школу...
— Ах, а мне как хочется в мою... Там у меня остались любимцы — Гриша, Пронин. Что из них получилось?
— Вот и поедем вместе.
— Но почему именно вы должны служить? Вы учитель... Можно же смениться...
— Кому же, как не мне? В ту войну немцы убили отца, в эту — мать и сестру. Нашел лишь ров, куда их сбросили вместе с тысячами других. Кипит на душе и сейчас. Прошел по всей нашей истерзанной земле, и, кажется, не осталось никаких других чувств, кроме ненависти к фашизму. Буду стоять, доколе хватит сил. А Курилы — это поистине край первозданной, величественной красоты.
Рудаков показал Жене миниатюрную карту Курильской гряды.
— Вот эта черточка — это наш островок. Вот здесь мы и стоим. А впереди, как видите, океан. Я проехал вдоль всей гряды с востока и с запада. Вот эти южные острова прошел вдоль и поперек. Это, должно быть, единственный уголок в мире, где борьба стихий не утратила первобытной силы. Смотрите: вот здесь проходит холодное течение с севера, вот здесь — теплое с юга; в этих узких проливах они встречаются; с востока — дышит океан, с запада — Арктика. Какие ветры, штормы, туманы, снега! А осенью, как и в Приморье, — избыток солнца, синева неба! А вот на этом островке — чудесный лес! Здесь наши приморские аралия, бархат, актинидия... Какое там — гортензии, магнолии! В лесу горячие ключи, речки, озера, действующие, потухающие и потухшие вулканы, запекшаяся и еще не остывшая кора земли; на берегу — горячие пляжи, подогреваются снизу. А каких людей сюда послала Родина! Они сами как эти скалы, не сдвинуть никаким штормам. Смотрите, какая цепь! Как нарочно протянута, чтобы преградить путь к Большой земле. Ведь тут, кроме этих больших островов множество мелких, небольших скал, и когда наблюдаешь за ними во время шторма, видишь, как водяные горы пытаются сбить их с ног и как они снова и снова появляются над водою и кажется, гонятся за убегающими волнами. Тут сами собой приходят на память слова:
В это время Наташа, обойдя весь зал и посидев в каждом кресле, взобралась на колени Рудакову, стала водить пальчиком по орденским планкам, а затем напомнила недавнее обещание:
— А ты купишь игрушек много-много? т
— Да, да! Много-много. Сейчас пойдем. А где же твой папа, Наточка?
Ответить поспешила Женя:
— Наш папа занят.
Девочка повторила ее слова:
— Наш папа занят! — и повела головкой показывая: «Вот какой у нас папа!».
Жене не раз приходилось слышать этот вопрос, обращенный к ребенку, и она всегда спешила на помощь: «папа уехал», «папа занят». Она представляла себе, что и впредь, когда Наташа подрастет, перед ней не раз встанет этот вопрос, рано или поздно она поставит его перед матерью... Нужно будет дать какой-то вразумительный ответ. От него не уйти. «Но беда не в этом, — думала Женя, — а в том, что в какой-то мере пустой остается душа ребенка. Заполняет только она, своим, материнским, а будь отец, он также вносил бы свое, отцовское; полнее, богаче и ярче становился бы внутренний мир Наташи, светлее был бы ум, богаче сердце».
В эту минуту с присущей ей прямотой и страстностью она вдруг подумала: «Рудаков! Вот бы кому быть отцом Наташи!..»
— Чем же он у вас занят? — обратился Рудаков прямо к Жене.
— Пишет диссертацию.
