— Хорошо! — сказала за всех мадама с пудельком голубым.
— Вы только подумайте! — в огонь распалялась девчушка. — Сорок лет за рулём! И Марьяна Михална не только великая труженица. Она ещё и жена, она ещё и мать семерых детей, она ещё и бабушка, она ещё и депутат, она ещё и…
С каждым новым чином, что в лихости выкликала туристова предводительша, я приседала по-за чужими спинами всё ниже, ниже, ниже, будто кто вбивал мне в душу аршинные гвозди конфуза.
Мне и неловко, и совестно.
Люди ехали Бог весть откуда. А им про старуху про какую-то талдычат. Видите ль, она «чувствует поле колесами своего трактора»! Эка медалька-невидалька…
«Господи! Да на что ж её слушать? Лучше б чалили в музей к своим мамонтам…»
Прилегла на площади маятная тишина.
Стою чуть тебе не на карачках, шерстю себя что есть зла.
«И отвратней всего то, что из бабьего срамного любопытства подслушивала я вовсе мне и не предназначаемое. А ну откроется вот моя штука? А ну устроят надо мной какой проучительный пасквиль?..»
Пораздумала я только так — ан надо мной и упади-распластайся молоденький басок.
— Бабуника! — твёрдо позвал басок.
Я так вся и сомлела. На полпутях остановила вдох.
Выжидаю, что оно будет.
Дал выдержку и он. А потом на половине голоса, как говорил Колюшок, и ну читать мне ботанику:
— Бабуника, ты чего корёжишься? Ты чего припадаешь к земле? Тебе, часом, не плохо? Может, тебя товарищ Ревматизкин закрутил? Так мы, как говорится, мигом раскрутим!
И лап, лап меня за плечо. Ладится поднять.
Скинула я руку с плеча, смотрю, а радетель-то мой длинноволосик, интеллиго при очках.
Посмотрела я на него не без внимательности. Хмыкнула:
«Поглядел дурак на дурака да и плюнул. Эка-де невидалища!»
Покосилась я на его ручищу с кусточками тёмного волоса на пальцах и в голос бухнула:
— Здоров распускать оглобельки…
Повёл малый плечом, как скалой.
Спросил громко уже девчушечку:
— А чем сейчас занимается ваша Соколова?
Ненароком насмелилась я, даже коробку[15] потянула вбок. Согнала белый бумажный платок с одного уха. Пускай, думаю, на воле побудет и — всё слышней. «А! Ну-ну?..»
— Марьяна Михална, — отвечала девчушечка, — сейчас на пенсии уже. Но знатную трактористку не забыли. В районе учреждён приз имени Соколовой. Этот приз сама Марьяна Михайловна каждую осень вручает здесь, у памятника, лучшему свекловоду. Здесь же, у памятника, на посвящениях в хлеборобы Марьяна Михална принимает от молодых присягу на верность земле, хлебу. Напутствует добрым материнским словом… И хотя Марьяна Михална на пенсии, каждую весну в своём хозяйстве она простёгивает первую борозду. Это уже там такая традиция. Первую борозду кладёт самый почётный, самый уважаемый человек. Только потом выходят в поле остальные.
Волосатик жизнерадостно выставил у меня перед носом большой палец.
— Во! Учись, бабушенция! Смотри, какая у людей пер-во-раз-ряд-ная старость! А ты что?..
Он недосказал, что же я, уступил голосу девушки.
Девушка показывала на тот бок площади, где стояла районная красная доска. Говорила:
— А теперь пройдёмте к галерее наших передовиков. Открывается галерея портретом Марьяны Михалны. Там, у портрета, я и продолжу о ней рассказ… Да, товарищи, — девчушечка законфузилась, — сегодня у меня первая экскурсия. Так что не судите, пожалуйста, строго.
— Что вы! Всё океюшки! — покрыла прочие голоса одобрения тетёха с собачонкой на руке.
Все пошли.
Я себе тоже следком почапала к молодым словам про себя. Сила у любопытства черезмерная. Разобрало старую.
— Бабка! — наклонился ко мне очкарь мой пустоумник. — А ты ж с нами в автобусе не ехала. Ты не наша! Ты вообще примкнувшая! Примазалась. Ходишь тут подслушиваешь…
— Ты-то чего зудишь, шмель? Припиявился, ей-бо… Те-то что за печальность?
