А Ханс прямо перед ней стоял! Еще и махал мне, требуя, чтобы я вышла.
Что вообще тут происходит?
А тут еще и дверь входная возьми, да и бахни со всей дури по стене.
Я вздрогнула и попятилась, а бабушка с какой-то странной прытью подхватила кочергу и пружинистым шагом вышла на крыльцо, дабы проверить все ли в порядке. Хищно прищурившись, посмотрела по сторонам и гаркнула:
— Кто здесь?!
В ответ ветер бросил ей в лицо целый ворох снега.
Не к добру — подумала я. И что-то мне в этот момент так домой захотелось, в родное Синеречье, к батюшке, что даже в груди защемило.
Может, ну его? Это Чернодырье? Пойду-ка лучше обратно.
Я даже про Марка на какой-то краткий миг забыла, правда потом вспомнила и устыдилась своей слабости.
Там человек помирает, а я от просто ветра дрожь словила. Стыдно, дорогая Симелла. Стыдно! Тоже мне невеста!
— Так что там с начинкой? — переспросила я, когда бабулечка вернулась обратно.
— Сейчас все увидишь, — сказала она, и почему-то мне в ее ласковом голосе почудилась не то угроза, не то злорадство, — ты только портки свои тяжелые скинь, да жилетку меховую.
— Зачем?
— Они жуются плохо, да к зубам пристают.
Я натянуто засмеялась:
— Хорошая шутка.
— Какая же это шутка, милая? От меха вечно вонь стоит такая, будто курицу задом в огонь сунули, да изжога лютая мучает. Так что давай, скидывай барахлишко, только носки мои не забудь вернуть. И полезай на стол, — она кивнула на раскатанное тесто, — пирожок лепить буду.
— Ээээ…бабушка? — прокряхтела я и отступила от нее на пару шагов, потому что эту самую бабушку, как-то нездорово перекорежило на бок, — с вами все в порядке?
— В полнейшем, внученька, — сказала она и хрустнула. То ли шеей, то ли ребрами, то ли чем-то еще.
Потом хрустнуло еще раз, уже где-то в районе поясницы, и еще раз у того места, на котором сидят.
Бабку скрючило еще сильнее. Голова, как у совы завернулась назад, а руки с ногами начали изгибаться в противоестественных направлениях.
— Точно все хорошо? — прошептала я, обливаясь ледяным потом, — может, водички?
— Нет воды, — проскрежетала она замогильным голосом, — закончилась.
— Так я сейчас мигом сбегаю, принесу.
Я бросилась к выходу, но на крыльцо выскочить не успела. Только схватилась за дверное кольцо, как в дверь над моей головой уперлась жилистая рука с грязными ногтями. Я аж присела.
Потом, с трудом сглотнув, медленно обернулась.
За спиной стояла…или вернее сказать, стояло что-то очень большое. Выше меня в полтора раза, с длинными ручищами, короткими ножищами, свирепой мордой, лишь отдаленно напоминающей человеческую, и голубеньким платочком на макушке.
— Ба-бу-шка… — просипела я, вжимаясь спиной в дверь, — эк тебя перекосило-то…
Оно улыбнулось, демонстрируя ряд неровных желтых зубов, и хрипло сказало:
— Начинке не положено бегать. Начинке положено лежать.
Я и опомниться не успела, как меня схватили за грудки, рывком оторвали от пола и поволокли обратно на кухню, по дороге небрежно стаскивая одежду.
А потом плюх на стол и запеленали в тесто, как младенчика с тряпочку.
— То-то леший пирожкам порадуется, когда ночью на чай пожалует, — довольно осклабилась «бабушка».
Я же шало скосила глаза на окно и снова увидела Ханса, который стоял, прикрыв глаза рукой, и сокрушенно качал головой.
Это как же…
Это что же…
Я, значит, к ним со всей душой, пришла о помощи просить, а они меня сожрать решили? Вот так вот запечь пирожочком с румяной корочкой и вдвоем под чаек умять? Или озерная ведьма тоже в деле?
Как это вообще называется? Не стыдно?!
От возмущения меня аж трясти начало. Попыталась выбраться, но тесто оказалось неожиданно липким, и сколько бы я ни барахталась – все без толку, ни рук, ни ног освободить не удалось.
Зато Люсенька рассердилась:
— А ну лежи спокойно, а то потом корочка прохудится и сок вытечет!
Ага, сейчас! Размечталась! Буду я тут спокойно лежать, да ждать, когда меня в печку вперед ногами засунут. Я принялась брыкаться что есть мочи, крутиться, вертеться, но в какой-то миг мне поплохело. В висках подозрительно застучало, в груди сдавило. Я даже испугалась, что сейчас снова подкатит обморок и тогда, меня бесчувственную, затолкают в печку без малейшего усилия и сопротивления.
Однако обморок не наступал, но в ушах звенело все сильнее. И в какой-то миг так больно внутри стало, что я чуть не ослепла.
Воздуха не хватало, и все мое спелёнатое тело вытянулось, как струна. Боль в каждой клеточке, на каждом сантиметре кожи. Каждый вдох через силу, будто и не воздух вовсе в избушке был, а жидкое пламя.
— Хватит кряхтеть, — сказала баба Люся, разбивая в глиняную чашку с десяток яиц. Потом туда же отправила пару щедрых ложек густой сметаны. Все это переболтала деревянным венчиком, взяла помазок и принялась смазывать тесто и ласково приговаривать, — чтобы бочок румяный был, чтобы хрустело.
Затем, начала фальшиво напевая:
— Люблю пирог с котятами, когда они пищат. Кишочки тихо тянутся и косточки хрустят. — откуда-то приволокла здоровенную лопату на обгоревшей ручке. Размером – аккурат под сверток, в котором я была замотана.