Маше казалось, у нее не было тела. Вскакивала, летала по комнате, плескалась в ванной одна ее легкая, напевающая душа – и это после бессонной ночи. Она точно знала, что бессонная ночь была, тому свидетельством были приятно ноющие, непривычно отяжелевшие бедра и простыня в прозрачных розовых брызгах-пятнышках, точно над ней раздавили сочный бутон. Она ничему не искала объяснений. Ей было достаточно спокойной уверенности, что сегодня он вернется, и все повторится. Может, она действительно сошла с ума, но если это так восхитительно, то пускай.
На работе Маша, не раздеваясь, поднялась к начальнице и потребовала, чтобы ее немедленно отпустили домой по болезни. Начальница с сомнением посмотрела на запыхавшуюся, нетерпеливо бьющую ножкой заведующую абонентским залом. У похорошевшей больной блестели глаза и небрежно, строптиво и прелестно, будто только от самого дорогого парикмахера, выбивались из прически волосы. Подумала – и отпустила.
Маша сняла с книжки скромные сбережения, которые откладывала на поездку в Турцию, и полетела в косметическую лечебницу. Ее беспокоил темный пушок на ногах, так как она понимала, что именно ее ногам отныне будет отводиться немаловажная роль в предстоящих восхитительных ночах. Она встала в очередь взять талончик на эпиляцию.
Регистраторша взглянула на Машу с иронией. Ирония была наигранная. У регистраторши было набеленное потухшее лицо, а у Маши глаза сияли, как драгоценные камни на дне ручья, а ресницы топорщились, как усы у майского жука.
И регистраторша обрадовалась случаю отомстить в своей бабьей увядающей жестокости. Она повернулась за стеллажи и во все горло заорала, точь-в-точь уличная торговка, чтоб услышала вся очередь:
– Клав! С волосатыми ногами в семнадцатый?
Маша нагнулась и, мучаясь, сказала:
– Извините меня, я так счастлива. Вот увидите, и вам повезет. Вы только надейтесь и не отчаивайтесь.
Регистраторша долго потом ломала голову: это что, ее только что так талантливо опустили?
Маша с разметавшимися по подушке влажными черными прядями приходила в себя, восставая в единое целое. Он курил дешевые крепкие папиросы, которые она брала для него в киоске. – Ты любила когда-нибудь?
– Нет. Хотя да. Однажды.
Три года назад она ездила на Рижское взморье. Хозяйка, вопреки распространенному мнению о негостеприимности прибалтов, была сама любезность. Предоставила мансарду в безраздельное пользование квартирантки. В первый же день на пляже Маша простудилась да еще разбила очки.
От нечего делать она целыми днями сидела на подоконнике, закутавшись в хозяйкину шаль. И вдруг заметила, что из окна соседнего дома – а дома там стоят очень близко – за ней наблюдает высокий мужчина в черном, похожий на священнослужителя в сутане. Он стоял всегда примерно в одной позе: неудобно пригнув голову, опираясь рукой о подоконник.
Что заставляло его часами стоять и смотреть на нее? И как он глядел? Просто любовался? Пожирал глазами? Смотрел задумчиво и нежно и сожалел, что то, о чем они оба думали, невозможно? И отчего невозможно? Достаточно ему пересечь улочку, дернуть колокольчик – и хозяйка любезно вызовет ее.
Теперь она дневала и ночевала на подоконнике. Делала разные выгодные позы, расчесывала волосы, болтала перекинутыми по ту сторону окна ногами. Однажды вышла из ванны и встала посреди комнаты соблазнительно нагая, закинув руки, закалывая волосы…
– А потом?
– Потом мне принесли отремонтированные очки. И я увидела в окне не мужчину, а фикус в горшке. Так вышло, что первой моей любовью в жизни был комнатный фикус.
Он придавил папиросу в пепельнице. Повернулся к ней:
– За тысячи пустых, без меня, ночей – верну должок, наверстаю упущенное. Согласна? Выдержишь? Не запросишь пощады?!
И Маша отчаянно, восторженно, отважно глядя в самые его зрачки, подтвердила взглядом: согласна. Выдержит. Не запросит.
– Как ты меня нашел?
– В последнее время слышал зов, будто большая птица мечется, кричит, плачет. В самую нашу первую ночь, помнишь, когда тебя до смерти перепугал? Мне казалось, я вижу сон.
– Как ты проходишь сквозь стену?
– Не знаю. Я живу далеко от твоего города. У нас сейчас метели, лес гудит. А у вас весна. Землей пахнет, горькими почками.
Она и не предполагала, что можно говорить и не мочь наговориться, смотреть и не мочь насмотреться. Что можно сливаться телами так… И так… И жадно насыщаться, когда его ловкое, грубо вылепленное тело своим темным корнем в который раз насмерть врастает в ее узкое, фарфоровое тело – и не мочь насытиться.
…Маша наблюдала с постели, как он, прыгая, натягивает сатиновую штанину на одну ногу. Потом на другую.
– От тебя пахнет так вкусно, лесом. Вот и опилки к одежде пристали. Ты работаешь в лесопильном цехе?
– Да, на пилораме.
Позвонила мать:
– Так ты едешь в Турцию? Я тут тебе с пенсии подкопила. Как нет?! Что у тебя с голосом?
Возвращаясь с работы, Маша уже на площадке слышала надрывающийся, подскакивающий от возбуждения телефон.
– У тебя появился мужчина, не отпирайся – объявила мать. – Кто он? Паспорт смотрела? Хотя это неважно, паспортами торгуют в подземном переходе за 150 рублей…
