И прикусила язык. Ведь она дала себе зарок о синяках и царапинах никому ни единого слова, об осенившей ее догадке тоже. Лучше она съест еще одну сушку.
Алеша усмехнулся:
— Загадочная пауза. Существует пункт, которого опасно касаться. Ладно, молчу… Итак, Валентина Федоровна изменилась в лице…
— Да, изменилась. А после уроков ко мне: «Пойдем, говорит, в парк, подышим». Я сразу учуяла, на какую тему будем «дышать».
Рассказывая о встрече с Женей в мастерской, Таня не утаила пережитого испуга; даже с помощью «дедова» кресла изобразила таинственный скрип кушетки. Умолчала лишь об одном — о том, как выглядел обнаруженный за листами фанеры Женя Перчихин.
— Начала я его агитировать, проще говоря, тянуть на сегодняшнее занятие, — с комичным вздохом произнесла Таня. — Сады и парки. Эпохи и стили. Ничем не проймешь…
— Может быть, мне за него взяться? — подумал вслух Николай Николаевич. — Я убежден, приди он хотя бы на один вечер…
— Еще не хватало… — буркнул Алеша. — Да, к счастью, такой не придет.
В синих глазах Тани мелькнуло торжество.
— А вот и придет! Мы с Савелием Матвеевичем сумели…
— Как?
— Очень просто: гром-камень!
«Гром-камень» на языке «Клуба пытливых» обозначает не что иное, как смекалку.
На одном из вступительных занятий Николай Николаевич, говоря о том, сколько ребятам потребуется ловкости и смекалки, чтобы изготовить интересные экспонаты, рассказал давнюю быль. Из тех времен, когда в Петербурге на берегу пустынных волн ставили Медного Всадника. Пришлось крепостному люду для постамента к этому памятнику приволочь в столицу огромный Гром-камень. Этой гранитной скале уже на месте придали форму морской волны — Петр Великий был, как известно, и мореплаватель. Скалу обтесывали, откалывали целые глыбы, а после задумались: куда эти глыбы девать? Как вывезти оставшиеся громадные обломки попроще да подешевле? Бульдозеров и прицепов в ту пору еще не выдумали, электрической тяги не было. Объявили торг на весь Петербург — кто что предложит?
Выиграл торг один смекалистый мужичок, запросивший самую малую цену. Как выиграл? Очень просто. Вместе со своими дружками вырыл тут же, на площади, яму и спихнул туда увесистые останки Гром-камня. Разровняли землю, лишнюю вывезли на лошаденке.
— Гром-камень, — повторила с лукавой улыбкой Таня и снова взялась за сушки. — Немного смекалки, и всё. Одним словом, Женька скоро сюда пожалует, да не один, а с целым мешком.
— Сюрпризик! — вспыхнул Алеша.
— Ну-ну, — сказал Николай Николаевич и потрепал внука по стриженому затылку.
Тане тут же представился вытянутый затылок Жени, волосы, торчащие, как колючки ежа, и злая чужая рука с алыми ноготками. Эта пухлая ручка, как догадалась сегодня Таня, не только не гладит голову бедного Женьки, а еще норовит украсить его скулу синяком. Могла ли Таня не наброситься на Алешу?
— Сюрпризик? Эх ты, баловень, эгоист! Жизни не знаешь. Вообразил, что всем так хорошо, как тебе. Знал бы, что значит, когда тебя воспитывают чужие… Сам бы хлебнул, будь у тебя не родной дед…
Выкрикнув все это, Таня прикусила язык: дед дедом, а родители-то погибли в войну… Зато дед какой замечательный! Алешка живет с ним душа в душу. Даже сейчас они одинаково растерялись от Таниных слов. Алеша отвернулся к окну, уши красные-красные. Подобного же цвета бритый затылок деда. Подумаешь, что она такого сказала?
Николай Николаевич в замешательстве отошел к полке с книгами, тянущейся до потолка. Рядом с полкой висел небольшой, сделанный тушью набросок. Памятник архитектуры. Дом имени Ильича… Отчетливо ли Алеша помнит то далекое лето? Понимает ли он, что раньше они с дедом были чужими? Вопрос не из легких. Они его до сих пор не коснулись ни разу. Что же мальчик ответит Тане?
Алеша выкрикнул всего одно слово:
— Дура! — и резко махнул рукой.
Таня поняла его жест, как приказание немедленно встать с кресла, но никак не могла подняться. Опять «дура»? И на этот раз совершенно всерьез? Сам пунцовый, словно его ошпарили. Похоже, сейчас выставит из квартиры. Ах так! Таня одним прыжком оказалась в передней. Сушка, скатившаяся с колен, очутилась там же, а Алеша, ринувшийся за Таней, эту сушку с хрустом раздавил каблуком. Даже в этом Таня усмотрела обиду.
Остальное свершилось молниеносно.
— Д-дура, — снова сказал Алеша, начавший вдруг заикаться. — Предупрежд-даю, ес-сли ты еще раз при м-моем деде, — он сделал упор на слове «моем», — скажешь такое…
Таня хотела выяснить, что в ее словах смутило Рязанцевых. Но, глянув в бешеные глаза Алеши, схватила жакет. Так дернула вешалку, что две большие белые панамы удивленно качнулись.
— Куда ты? — опомнился вдруг Алеша. — Я просто вызвал тебя в переднюю, чтоб объяснить… Я хотел не при нем…
Но Тани и след простыл.
С холщовым мешком, полным всяческого добра. Женя Перчихин поднимался по лестнице. Где тут квартира номер семнадцать? Он бодро насвистывал марш, впервые услышанный на теплоходе, в исполнении баяниста Пети Корытина.
— Трам-та-та-там!
