Трудновато отворачиваться при каждой встрече, и вообще нелегко удержаться, чтобы ни разу за весь день не поглядеть на Алешку — ну-ка, какой у него вид после их окончательного разрыва? Сейчас Таня кое-что незаметно высмотрела. Вот он (очень печальный!) одернул куртку, вот снял со стены и вынес из зала большой транспарант: «Цвести садам на месте полигонов».
Вот вернулся, высунулся в окно, машет кому-то рукой. Кому машет, Таня не собирается выяснять. Кстати, она торопится: они с Женей условились встретиться около пяти в мастерской. У нее дома сегодня нельзя: отец наприглашал своих фронтовых друзей.
Пора идти, а ноги не слушаются. Кто поручится, что без тебя не произойдет ничего интересного? На прощание Таня медленно оглядывает актовый зал. Теперь, когда стены освобождены от рисунков и надписей, глазу заново открылось много изъянов. Трещины, пятна, потеки… Особенно в левом углу. Мартовской оттепелью крыша, увешанная сосульками, дала течь. Крышу поправили, но следы аварии до сих пор уродуют стены и потолок.
— Зал-то какой! — восклицает Таня. — Вот облезлый! Как же в этом страшилище устраивать выпускной бал? Как же будет с праздником «Здравствуй, лето!»?
Высказалась и ушла, не подозревая того, что сама же дала толчок новым событиям.
…Женя Перчихин сидел за столом Савелия Матвеевича, обшитым линолеумом, украшенным клейкими зелеными веточками, заменившими в стакане давно увядшие маргаритки. Женя доедал бутерброд. Поскольку сыр был уничтожен в первую очередь, он жевал один хлеб. Покосившись на черную корку — мачехи всегда кормят пасынков черными корками! — Таня полезла в портфель за яблоком.
— Женя, где нож? Дели!
«Опять! — подумал Женя. — Куска без меня не съест».
Разрезав большое сочное яблоко, он принялся грызть доставшуюся ему половину. А Таня свою долю не трогала. Она не сводила с Жени больших жалостных глаз. Ему бы следовало цыкнуть: «Чего таращиться?» — но он молчит. Ведь на Таню такое находит не в первый раз…
Повертев в руках перочинный нож, предотъездный подарок брата, Женя незаметно срезал на обшлаге своего рукава пуговицу. Для проверки.
— Ой, оторвалась! — воскликнул он.
Поскольку девчонок теперь обучают шитью, у них в портфеле бывает полно иголок и ниток. Да, у Тани нашлась вся эта снасть.
— Давай пришью!
То-то же! Женя важно протянул правую руку: шей! Ему известно по фильмам, да и по книжкам, если женщина в кого влюблена без памяти, она так и норовит что-нибудь ему заштопать или пришить. В виде заботы… И еще не может съесть без него куска. И смотрит на него так чувствительно, словно он сирота.
Упоенный сделанным открытием, Женя милостиво сказал:
— На, бери табурет! Небось низко на стуле? — И испугался: не был ли он чересчур вежливым?
Таню вполне устраивал стул, но она, не раздумывая, вскарабкалась на высокую табуретку. Сам пододвинул! Вот результат ее педагогического подхода. Вот он, контакт!
— С чего, Женя, начнем? — кротко спросила Таня. — Пожалуй, с истории?
Жене все едино — с истории так с истории. Но ему хочется еще испробовать свою власть.
— Очень надо! Доставай Ларичева.
Промолчала. Достала задачник. Ни в чем ему не перечит.
Таня действительно не перечит. С тех пор как она с помощью сверхчутья открыла семейную тайну Перчихиных, она всеми силами старается смягчить Женину натуру, очерствевшую под давлением обстоятельств.
— Вот тебе, Женя, листочек для черновика.
— Нужен мне черновик!..
Так они сидели и занимались. Таня была кротка, терпелива, но не всегда внимательна. Ей временами чудилось, что в школе творится что-то необычайное. То по лестнице промчался целый табун, то откуда-то, чуть ли не из учительской или из кабинета директора, донесся гул голосов. И все это в ее отсутствие!
Непонятные звуки порой тонули в грохоте, доносившемся из соседнего помещения. Какой-то класс, казалось, решил обработать весь металл, накопившийся в слесарке. Рубили, правили, опиливали, сверлили. Где уж тут разобраться в других шумах!
Однако из коридора все явственней слышались, все приближались шаги чьих-то многих ног.
Первой в столярную мастерскую вошла Валентина Федоровна. Разгоряченная и разрумянившаяся, как никогда.
Остальные — Костя-Индус, Алеша, Светлова из девятого «Б», Петя Корытин — не вошли, а влетели.
— Его нет?
— Где он?
— Где Савелий Матвеевич?
— Там! — буркнул Женя, указав на стену, за которой вдобавок к другим шумам сейчас гудел включенный мотор. Смущенный неожиданным вторжением, Женя поспешно втиснул в портфель тетрадь и алгебру Киселева и принялся болтать ногой, будто хвастая развязавшимся на ботинке шнурком. — Там он, на уроке. Ждите звонка.
— Подождем, — решила Валентина Федоровна и опустилась на стул.
— Что случилось? — спросила наконец Таня.
— Погоди, — удивился Костя и сдвинул на затылок свою красную, расшитую золотыми нитками тюбетейку. — Это же все ты…
— Что — я?
— Сама затеяла, а теперь спрашиваешь!..
— Что я затеяла?
Надев на палец крупную курчавую стружку, Алеша старательно вертел ее, как колесо. Он не желал принимать участия в разговоре.
— И хорошо, что затеяла! — сказала Светлова, лукаво подмигнув Тане. — Мы уже добились согласия.
