Прикованная к постели, Йоко размышляла о самых разных вещах. Прежде всего она прикинула, сколько у нее осталось денег. Небольшая сумма от того, что дал Курати, и деньги, вырученные от продажи вещей, – вот весь капитал, на который ей предстояло жить с двумя сестрами. Что будет, когда и эти деньги кончатся, Йоко не знала. И это мучило ее, как никогда раньше. Она все больше раскаивалась в том, что заняла такую дорогую палату, но ей и в голову не пришло перебраться в другую.
Йоко лежала на роскошной кровати, голова ее покоилась на пуховой подушке, на лбу был пузырь со льдом. Она смотрела в широкое окно на яркие солнечные блики, плясавшие по красной глине, и вспоминала свою жизнь с того момента, как начала сознавать себя, всё до мельчайших подробностей, бередя старые раны. Как давно все это было – как будто и не было. Не знавшая забот, окруженная любовью родителей, особенно отца, она росла чистой, красивой девушкой. Неужели когда-нибудь она была такой? Лес Кокубундзи. Опьяненная любовью к Кибэ, Йоко положила голову ему на грудь и жадно пьет каждое его слово, как восхитительное вино. Неужели это была она, молодая женщина, казалось, воплотившая в себе одной красоту и таланты всех женщин, она, предмет зависти соперниц и восхищенного поклонения мужчин? Непонятая и гонимая, она всегда держала голову высоко поднятой. Нет, ей не надо было рождаться в нынешней Японии. В гордыне своей она считала себя принцессой, сошедшей с неба в неурочный час на чужую ей землю. Неужели это она была той обольстительной женщиной? Неужели это она на «Эдзима-мару» черпала то высшее, близкое к опьянению блаженство, ненадолго заполнившее пустоту ее жизни? Ослепительные, горячие лучи солнца падают на красную глину. Из густой рощи вокруг дворцового пруда доносится щемящий душу стрекот цикад. В соседней палате собрались легкобольные, они болтают, говорят скабрезности и весело смеются. Во сне это происходит или наяву? Раздражает ее или печалит? Может быть, самое лучшее посмеяться и предать все забвению? Или она должна горевать и каяться? Сложные чувства, которые не определишь одним словом «радость» или «печаль», владели душой Йоко, вызывая непрерывные слезы. Да, Садаё близка к смерти – в этом Йоко уверена. Самой ей тоже с каждым днем все хуже. Пребывание здесь не было бы столь тягостным, если бы она могла навещать Садаё. Но она уже не в состоянии двигаться. После операции тоже придется полежать. Ока и Айко… Тут Йоко неожиданно очнулась от грез. Злоба, смешанная с ревностью и страстью, скрежеща зубами, поднимала свою отвратительную голову. Пусть так. Пусть пользуются ее беспомощностью, пусть сговариваются с Курати, пусть. Все равно она теперь не может следить за ними и, ради спокойствия Садаё, готова переехать в какую-нибудь второразрядную или даже третьеразрядную больницу. Теперь, когда Садаё не было рядом, она всей душой жалела ее.
Йоко вдруг вспомнила, что хозяйка «Сокакукан» говорила ей, будто Цуя поступила медсестрой в больницу в районе Кёбаси. Йоко решила попросить Айко разыскать Цую по телефону.
Темные коридоры с ветхими верандами, веранды с лесенками, в мезонине – веселые, солнечные палаты, окошки, проделанные в потолке темных комнат, очевидно бывших гардеробных, всем этим больница Кадзики походила скорее на дом свиданий, каких много в этом районе, чем на больницу. Здесь и служила Цуя.
После долгих дней хорошей погоды подул сильный южный ветер, который принес на улицы тучи пыли.
Небо, дома, деревья – все казалось покрытым бобовой мукой. Невыносимую духоту, от которой люди обливались потом, сменили проливные дожди. И вот однажды с самого утра Йоко, захватив с собой лишь самое необходимое из вещей, поехала в больницу Кадзики. За ней следом в другой коляске ехала Айко. С улицы Суда Айко отправилась прямо по Нихонбаси в больницу, а Йоко поехала вдоль дворцового рва и, миновав Японский банк, свернула на улицу Кугидана. Ей захотелось увидеть дом, в котором она жила, теперь уже чужой для нее. Казалось, ничто не изменилось. Все было так же, как год назад. Она оставила рикшу у дома и заглянула во двор. Фамилию дяди на табличке сменила чья-то незнакомая фамилия. Новый хозяин дома был, как видно, врачом – под карнизом у входа, как в былые времена, когда еще жив был отец, висела вывеска с надписью «Больница «Храм долголетия». Как много говорила сердцу Йоко эта вывеска и подпись художника на ней – Тёсансю. Йоко вспомнилось то сентябрьское утро, когда она уезжала в Америку. Тогда тоже моросил дождь; Айко и Садаё провожали ее; у Айко вдруг сломался гребень, и она расплакалась, а Садаё стояла злая, с глазами, полными слез.
