Сладкий крепкий аромат европейского вина, исходивший от еще не протрезвившегося ревизора, казалось, окутал его ядовитым туманом. В небрежном покачивании его плеч ощущалась необузданная чувственность. В Йоко вспыхнуло желание первой женщины, вкусившей запретный плод. Больше всего ей хотелось сейчас заглянуть в душу этого человека. В то же время рука ее, лежавшая на плече Ока, явственно ощущала упругие движения мышц, неожиданно сильных, несмотря на кажущуюся его женственность. Токи, исходившие от обоих мужчин, сплелись в душе Йоко, вызвав в ней бурю чувств. Как отбрасывают сухой лист, слетевший с дерева, так она отмела прочь мимолетную мысль о женихе: «Кимура?.. Надоело… Пусть помалкивает!» В горле пересохло, стало трудно дышать, рука, лежавшая на плече Ока, похолодела. Затуманенные желанием глаза ничего не видели, кроме спины Курати. Она инстинктивно прижалась к Ока и обожгла его лицо горячим дыханием. А Курати шел как ни в чем не бывало, освещая фонарем каждый уголок палубы, проверяя, все ли в порядке.
– Вы куда едете? – ласково спросила Йоко, приблизив губы к самому уху Ока. В голосе ее появились те нотки интимной близости, которые звучат в лепете перестающей сопротивляться женщины. Ока задрожал еще сильнее, не в силах вымолвить ни слова. Наконец он робко спросил:
– А вы?
И напряженно ждал, что ответит Йоко.
– Я думаю остановиться в Чикаго.
– Я… Я тоже, – едва слышно отозвался Ока.
– Вы собираетесь поступить в Чикагский университет?
Ока заколебался и после паузы пробормотал:
– Да.
«Наивный мальчик…» Йоко улыбнулась в темноте. Ей стало жаль Ока. Но, скользнув острым и быстрым, как молния, взглядом по спине Курати, Йоко подумала: «Мне жаль Ока, а тот, быть может, жалеет меня?» С какой-то ненавистью она смотрела на Курати, подавлявшего ее своим превосходством. Он, как видно, рассчитывал свои комбинации, все время опережая ее на один ход. Никогда прежде ей не приходилось испытывать такой ненависти, и она не могла побороть ее в себе.
Расставшись со своими спутниками и очутившись в каюте, Йоко впала в неистовство. Она, как слепая, не видела ничего вокруг. Дрожащими ледяными пальцами она то сжимала, то отпускала длинные рукава кимоно. Машинально сбросив боа и шаль, Йоко нетерпеливо развязала оби и бросилась на койку, даже не распустив волосы. Она обняла руками подушку, зарылась в нее лицом и неизвестно отчего разрыдалась. Но в то время как из глаз ее лились слезы, оставляя на подушке пятна, красные губы дрожали в жестокой усмешке.
Обессилев от слез, Йоко так и уснула не укрываясь. Яркая лампа до утра освещала ее разметавшееся тело.
Путешествие, в общем, проходило однообразно. Правда, море и небо, облака и волны менялись каждую секунду, но пассажиры смотрели на все это с апатией и некоторой растерянностью, ведь они не были поэтами. Все томились и жаждали какого-нибудь, пусть самого маленького, происшествия. Не удивительно, что Йоко без всяких усилий со своей стороны оказалась в центре внимания и разговоры вертелись теперь вокруг нее. Небольшое общество на пароходе, прокладывавшем себе путь сквозь густой, словно примерзающий к нему туман, было постоянно занято Йоко. Все внимательно следили за каждым движением этой молодой женщины, чувственно красивой, которая, по слухам, была не очень счастлива в прошлом. Впрочем, никто не знал ничего определенного.
Уже на следующий день после той памятной ночи она стала прежней Йоко, всегда сохраняющей свое «я», – она как будто готова была подчиниться чужой воле, но тут же поступала по-своему. Очень сдержанная при первом своем появлении в салоне, теперь она, по-девичьи живая, улыбающаяся, нередко весело болтала с пассажирами. Даже платья, в которых Йоко выходила в столовую, действовали на воображение изнывавших от скуки пассажиров, обещая им что-то необычайно интересное. Каждый раз Йоко представала перед своими спутниками в новом свете. То как сдержанная благовоспитанная дама из высшего общества, то как любительница искусства, блистающая утонченной культурой, то как искательница приключений, презревшая светские условности. Однако ни в ком это не возбуждало подозрений. Йоко сумела внушить всем мысль, что это оттого, что она – сложная, разносторонняя натура.
