Когда он получит в банке деньги и с покупками под мышкой, даже не поужинав, возвратится в гостиницу на улице Джексона, где живут японцы, в городе зажгут фонари и в холодном тумане, смешанном с дымом, побредут усталые рабочие. В номере у него в маленьком камине тлеет дешевый уголь, резкий свет не защищенной абажуром лампы освещает пустую неприбранную комнату. Кимура сидит на шатком стуле под лампой, уставясь на огонь в камине, и размышляет. Потом невеселым взглядом обводит комнату и снова глядит на огонь. И плачет.
Ревизор с шумом перевернул страницу.
Низко опустив голову и закрыв лицо руками, Кимура плачет или молится. Глядя поверх Курати, Йоко старается услышать молитву Кимура. Она слышит… да, слышит… слова жалобной молитвы, прерываемой слезами. Наморщив лоб, Йоко пыталась угадать, что думает о ней Кимура, но не смогла.
Опять Курати перевернул страницу.
Йоко встрепенулась, но мысли о Кимура снова овладели ею. Так листья в реке, наткнувшись на ветку или камень, потом снова плывут дальше. Вдруг она вспомнила об Ока. Бедный! Он тоже, наверно, еще не спит. Кто же это – Кимура или Ока? Все сидит и сидит без сна перед угасающим камином… Близится ночь, пронизывающий холод крадется по полу к его ногам. Но он, не ощущая холода, сидит, сгорбившись, на стуле. Вокруг все спят. Спит и Йоко, невеста Кимура, безмятежно спит в объятиях Курати…
Тут Йоко вздохнула, как человек, захлопнувший увлекательную книгу, и посмотрела на Курати. Все эти мысли лишь слегка ее взволновали, не затронув сокровенных тайников сердца, словно все, нарисованное ее воображением, происходило где-то далеко, на страницах давно прочитанного романа.
– Ты еще не ложишься? – едва слышно, тоненьким голоском спросила она Курати, боясь нарушить воцарившуюся тишину.
– Угу, – ответил Курати, не откладывая газеты и продолжая курить.
Спустя некоторое время он шумно вздохнул:
– Ну, что ж, спать, что ли?
Курати встал и забрался в постель, Йоко, свернувшись калачиком, прижалась к его широкой груди и вскоре задышала спокойно, младенчески тихо в глубоком счастливом сне.
Курати долго еще лежал с открытыми глазами, потом тихо позвал:
– Эй, злодейка!
Йоко по-прежнему ровно дышала. А под утро ее стали мучить кошмары. Она не запомнила всех подробностей, знала лишь, что, сама того не желая, убила человека. Один глаз у него почему-то был над другим, по лбу текла черная кровь. Он не переставал смеяться каким-то жутким смехом, в котором слышалось: «Кимура! Кимура!» Вначале тихо, потом все громче, громче, возгласы «Кимура, Кимура» повторялись бесконечно, обволакивая Йоко со всех сторон. Она в ужасе замахала руками, хотела бежать, но не могла ступить и шагу.
Кимура!
Кимура! Кимура!
Кимура! Кимура! Кимура!
Кимура! Кимура! Кимура! Кимура!
Йоко проснулась в холодном поту. Сердце неистово колотилось. Дрожащей рукой она нащупала в темноте грудь крепко спящего Курати.
– Послушай! – позвала она его, но он не ответил, и Йоко в страхе принялась изо всех сил его тормошить.
Но Курати спал мертвым сном…
Проснулась Йоко с удивительно приятным чувством. Ей чудился слабый запах хризантем. Рядом, укрывшись с головой, спал Курати. Дыхания его не было слышно. К ярким атласным одеялам, какие обычно бывают в богатых гостиницах, льнули блики проникавшего сквозь сёдзи осеннего солнца. Оно, как видно, поднялось уже очень высоко. После длительного путешествия в Америку, а потом обратно в Японию Йоко все еще качало, как на пароходе. Она испытала особое наслаждение, когда, постелив широкую мягкую, постель, разлеглась на ней и безмятежно проспала всю ночь. И теперь было так чудесно лежать на спине в просторной комнате, не душной и в то же время теплой, закинув обнаженные до плеч руки за голову, и ощущать приятное прикосновение к ним мягких волос, созерцать узорчатый полированный деревянный потолок. Йоко никогда не испытывала такого неизъяснимого блаженства.
Через некоторое время часы внизу пробили девять. Комната Йоко находилась на третьем этаже, но в чистом, сухом воздухе бой часов был отчетливо слышен и здесь. Курати вдруг резким движением сбросил одеяло и, сев на постели, протер глаза.
– Смотри-ка, уже девять.
Странно было слышать на суше его громкий хриплый голос. Как бы крепко ни спал Курати, он, по привычке, всегда просыпался в определенное время. Его заспанное лицо почему-то рассмешило Йоко.
Она тоже встала, и, пока прибирала постель и курила (на пароходе Йоко выучилась курить), Курати успел умыться и вернулся в комнату. Потом стал надевать форменную одежду. Йоко весело ему помогала. От тела и одежды Курати исходил какой-то особый, присущий только ему, сладковатый запах, неизменно волновавший Йоко.
– Есть уже некогда. Опять весь день буду мотаться. Вернусь поздно. Для нас ведь не существует праздников, даже в день рождения императора работаем.
Только теперь Йоко вспомнила, что сегодня праздник, и на душе у нее стало еще радостнее.
