В седьмом часу вечера пришла Цуя. Она раздвинула сёдзи, чтобы Йоко могла полюбоваться полной луной, всплывшей над множеством черепичных крыш. Потом вошла незнакомая Йоко медсестра и передала Цуе красивый букет цветов и письмо в большом европейском конверте. Но Йоко ничего не хотела, даже цветов. Электричества еще не дали, и она попросила Цую прочитать ей письмо. С трудом разбирая иероглифы в сумеречном свете, Цуя прочла следующее:
«Я был поражен, узнав от Оки-куна, что Вы легли на операцию. Сегодня как раз получил увольнительную и хотел навестить Вас. Но не могу заставить себя сделать это. Такой уж я человек. Мне искренне жаль Вас. Я был очень удивлен, прочитав в газете, что некто по имени Курати замешан в выдаче военных секретов Японии и сейчас скрывается от полиции. В газете сообщалось также, что у него две любовницы, и я от души пожалел Вас.
Не примите эти слова за насмешку. Я неспособен смеяться над чужим горем.
Прошу Вас не отчаиваться. В следующий понедельник еду на учения в Нарасино. Кимура пишет, что попал в крайне бедственное положение. Но я надеюсь, что он выпутается.
Я принес Вам цветы. Берегите себя.
Йоко, всегда считавшая Кото ребенком, отнеслась к его письму равнодушно, почти с презрением. Она ничего не знала о любовницах Курати. Но ведь это сообщала газета. Можно ли ей верить? Газетчик мог просто сболтнуть, имея в виду ее и Айко, живших в «Усадьбе красавиц». И Йоко перестала думать об этом.
Цуя поставила цветы в вазу и украсила ею стенную нишу. Йоко все еще прижимала платок к глазам, силясь подавить волнение.
Вдруг смерть постучала в сердце Йоко, сама смерть, о которой до этого Йоко лишь отвлеченно рассуждала. Если во время операции у нее получится прободение матки, это приведет к перитониту, и тогда – никакой надежды. Ни в палате, ни в душе Йоко ничего не изменилось, но она не могла избавиться от ощущения, что где-то совсем рядом бродит смерть. Ничего подобного она никогда не испытывала. До сих пор Йоко могла изредка думать о том, как приблизить смерть. Но сейчас смерть сама тихонько подкралась к ней.
Луна светила все ярче. Между крышами, возвышавшимися у нее перед глазами, слабо курился дымок, не то из кухни, не то от костра, который защищал от москитов. Дым поднимался вверх и таял в прозрачном, как речная вода, небе. Шаги, шум проезжающих колясок, гудки, надоедливые голоса людей – все это оставалось за стенами больницы, а в палате, как всегда, было чисто, горел свет, но где-то, Йоко сама не знала где, притаилась смерть. Йоко вздрогнула и похолодела, словно в сердце ей попал кусочек льда. Она не умерла, когда хотела умереть. А сейчас она меньше всего хотела смерти. Слезы мгновенно исчезли, как ветерок перед надвигающейся бурей. Охваченная тревогой, Йоко изо всех сил напрягала слух, стараясь проникнуть взглядом в каждую вещь, уловить каждый звук, что-то ей мерещилось, но она не могла разобраться во всем этом.
Только сердце ее по-прежнему тревожно билось, исполненное единственным стремлением во что бы то ни стало удержаться. Трясущимися руками Йоко то поглаживала подушку, то мяла простыню, ладони покрылись липким, холодным потом. Он впала в отчаяние, так и не найдя опоры, потом снова попыталась ее отыскать. Однако чувствовала, вернее, знала, что все ее усилия напрасны.
Окружающий ее мир жил своей спокойной размеренной жизнью. Шаркая сандалиями, ходили по коридору сиделки – и даже в этом явственно ощущалась жизнь. Шаги слышались в коридоре, коридор стоял на фундаменте, фундамент был укреплен в земле. Каждое слово, произнесенное больными или сиделками, свидетельствовало о том, что те и другие существуют на земле. Но, как ни странно, все это уже не имело никакого отношения к Йоко, жило независимо от нее. У нее было ощущение человека, который летит в бездонную пропасть, хватаясь за воздух. Это ощущение не оставляло ее ни на минуту. Она оказалась совсем одна в самой глубине непроглядного мрака, который медленно и неотступно смыкался вокруг нее плотным кольцом, вопреки ее воле, равнодушно и лениво ее обволакивал. От страха у Йоко пропал голос, она дрожала, желая лишь одного – вырваться из этого мрака.
