Я поднимаюсь с пола где-то часа через два. Тело будто марионетка. Интересно, какая часть – демоническая или человеческая – хочет отправиться в галерею и вынуждает тело встать. Это точно только одна из них, вторая же волочит ноги. Собираю в рюкзак свое немногочисленное имущество. Немного налички кладу в носок – на случай, если и рюкзак каким-то образом потеряется. Наношу на не закрытую одеждой кожу солнцезащитный крем. И выхожу из студии. По пути на улицу изучаю, как в здание попадает почта. В студиях нет звонков от домофона, и это может немного затруднить завтрашнюю доставку сухой крови. Снаружи только общий почтовый ящик – небольшая коробочка без замка или чего бы то ни было с раскачивающейся на ветру дверцей.
Когда я доезжаю до галереи АКТОС, здание закрыто и не видно никого, кто мог бы открыть дверь. Один из страхов, когда направляешься
в незнакомое место, – застрять снаружи. Я встаю как можно ближе к стене, чтобы оказаться в тени. Стучу. Твердо, но не очень громко: не хочу быть принятой за сумасшедшую. Осматриваюсь. Звонка нет.
Письмо с инструкциями по стажировке пришло на прошлой неделе. В тот момент я разбирала мамины вещи и нашла несколько коробок со своими детскими вещами. Меня переполняли чувства: мама сохранила все – даже аккуратно свернутые ползунки и маленькие деревянные игрушки, на которых показывала мне основные цвета. У людей детство занимает почти четверть жизни, но в моем случае после неизвестно скольких прожитых столетий детство будет казаться маленькой точкой на горизонте, мигом, в котором я была частью общества почти в нормальном смысле – переживая изменения в теле вместе с друзьями, с которыми происходили те же самые изменения в то же самое время. Всегда знала: в какой-то момент я перестану расти, перестану меняться. Как только тело достигнет расцвета, так говорила мама. В этот момент я навеки замру, не старея, а мои друзья продолжат путь к смерти. И, однако, все детство я хотела поскорее
стать взрослой. Теперь все наоборот. Перебирая
крошечную одежду, я испытывала тоску, желание вернуться назад в детство и отметить каждое мельчайшее изменение, которое со мной происходило. Детскую одежду и игрушки я упаковала в одну сумку, чтобы отдать на благотворительность. Тогда галерея казалась чем-то из далекого будущего, и не было смысла читать письмо. Теперь я достаю телефон и листаю входящие.
Отправитель – директор галереи, мужчина по имени Гидеон. Письмо обращено ко мне, но наверняка такое отправляют всем стажерам, – имя напечатано немножко не таким шрифтом, как остальной текст. «Для нас большая честь приветствовать вас в нашем проектном пространстве, – начинается письмо. – Пожалуйста, в первый день обратитесь к сотрудникам на ресепшене, и они вызовут кого-нибудь встретить вас…» Письмо заканчивается «глубокой благодарностью». Письмо приятное. Но в нем ничего нет о том, как попасть в здание, и вокруг никого нет: ни сотрудников, ни других стажеров. Я гуглю контакты галереи и жму на выпавший телефонный номер – и в этот момент замечаю чуть ниже: «Закрыто. Откроется в 12:00 во вторник», то есть послезавтра.
– Алло? – говорит голос на другом конце линии.
– Здравствуйте, – отвечаю я. – Я стажируюсь в АКТОСе и пытаюсь попасть в здание, но тут никого нет.
На другом конце возникает небольшая пауза. Потом голос говорит:
– Ты… Лидия?
Я жду, не объяснят ли мне, как попасть внутрь, но этого не происходит.
– Да, – отвечаю я.
– Как ты выглядишь? – спрашивает голос.
– М? Это галерея, да?
– Да.
– Окей… – Я отхожу на несколько шагов от двери, в яркое солнце, чтобы проверить, не смогу ли увидеть кого-то в окнах. – Ну, наверное, я девочка, брюнетка?..
– Женщина, – говорит голос.
– Простите?
– Ты женщина. Не нужно называть себя девочкой, если ты взрослая женщина.
– О, точно. Простите.
Иногда я слышу от мужчин обращение «девочка», и тогда кажется, что меня уменьшают, так им проще смотреть сверху вниз. Но еще никто не отчитывал меня за то, что я назвала девочкой сама себя. Странно – получается, во мне одновременно есть и сексист, и жертва сексизма. Повод впервые задуматься, как я себя воспринимаю. Как женщину? Нет. Все-таки я выгляжу довольно юно – лет на восемнадцать, тот год в жизни, когда ты действительно уже не девочка, но еще не женщина. Только вот я буду так выглядеть до конца жизни – и в сто, и в двести, и дальше. Поэтому я не уверена и в том, что чувствую себя девочкой.
– Хорошо, вижу тебя, – говорит голос. (Пару секунд я трачу на беспокойство, не слишком ли неряшливо одета. Но голос ничего об этом не упоминает.) – Зеленая футболка?
– Да, это я. – Снова поднимаю взгляд, но ни в одном из окон никого нет.
– Помаши мне.
– Хорошо.
Я машу в общем направлении здания, звонок обрывается, и замок на двери громко жужжит. Она открыта. Я захожу.
Внутри довольно сумрачно; по холлу развешаны гирлянды желтых лампочек. Рядом с входом – штабеля стульев и пакеты с кубиками льда, которые, судя по всему, уже начали таять. Слева от меня деревянный фасад кукольного театра, раскрашенный в красные, зеленые и желтые полоски.
