В заключение добавлю, что воспоминания А. Польц вышли на русском языке в будапештском издательстве "Понт" в рамках программы "Корнфлюкс", что означает приблизительно "созвучие", "согласие". "Понт" издает одну и ту же книгу сразу на нескольких европейских языках, что резко ускоряет процесс культурного обмена: в обычном случае книга, даже имеющая успех, переводится на другие языки спустя целые годы. Вот только наша общая проблема распространение - при разделяющей государственной границе становится еще более острой. Поэтому, пока продукция издательства "Понт" еще не сделалась общедоступной - в Россию попали считанные экземпляры, - мне хочется, чтобы как можно больше людей прочли эту потрясающую книгу. Хотя бы в отрывках.
Не уподобляясь потрясенной матери Алэн: "Доченька, скажи, что это неправда!" Если это и не вся правда, то это та правда, которую мы обязаны знать.
Александр Мелихов
Мы с нетерпением ждали прихода русских или англичан. Мы были беззащитны, ведь всех нас могли уничтожить в любую минуту. Партизаны, немцы, жандармы, да хоть бы и венгерские солдаты. Солдаты? Офицеры - может быть, по приказу. Разве тогда кто-то верил еще в победу немцев? И все-таки чрезвычайное положение, и расстрелы были сплошь и рядом. Согласно указу о чрезвычайных мерах, к стенке могли поставить кого угодно. Никто не знал, чего или кого боится другой. Несмотря на это, все мы каким-то образом доверяли друг другу, доверяли даже незнакомым. Приказы тогда отдавались чаще, чем приводились в исполнение.
В связи с этим мне вспоминается такой анекдот:
Один мюнхенец спрашивает другого: "Скажите, вы верите в победу фюрера?" Тот внимательно оглядывается по сторонам... уводит спросившего в подворотню, там опять оглядывается, делает знак, отводит в дальний конец сада, видит стог сена, снова делает знак, оба забираются туда, он наклоняется к его уху и шепчет: "Лично я - да".
Сейчас я вспоминаю, что в то время шли разговоры о новом секретном оружии... Что случилось бы, окажись тогда у немцев атомная бомба? Насколько мне известно, Венгрия фигурировала в списке не народов-слуг, Dienstvolk, а наций, подлежащих истреблению. Такова была гитлеровская классификация народов. Как могли стать ее жертвой евреи? А немецкий народ - как мог он стать убийцей? И не успели мы прийти в себя, как на смену фашизму пришел сталинизм, истребляя миллионы во имя идей классовой вражды. Как могли пасть ее жертвой русский народ и столько народов мира?
Ответа для меня не существует. Лишь один: "Господи, помилуй нас!"
Когда дядя Енё с женой и Марци уехали и Мами{1} перебралась к нам, Лапочка вдруг развеселилась.
Может, настроение у нее поднялось оттого, что в комнате остались только мы с Мами (мужчины опять были на охоте); она принялась скакать - прямо в пляс пустилась. Огромными прыжками она перескакивала через стулья, взлетала в воздух. Мы с Мами смеялись, глядя на нее. Я как раз хотела подать кое-что к праздничному ужину и посмотреть, как дела у наших "поваров", когда мы услышали шум моторов. Мы очень удивились: ведь, насколько нам было известно, сюда, на гору, машины еще никогда не поднимались. Даже лошадям было трудно втащить наверх телегу. Мы выскочили наружу. Перед домом стояли две немецкие военные машины. Одна была вроде грузовика, но все-таки не грузовая. Из нее выпрыгнули трое офицеров, я разглядела головы нескольких солдат. Моторов они не глушили. Офицеры подошли к нам и потребовали, чтобы мы немедленно сели в машины: через пару часов здесь будут русские. Из этого дома жандармы устраивали облавы на партизан (на самом деле к нам они заходили погреться), и в отместку нас всех здесь перережут, а дома спалят дотла.
Мами так побледнела, что едва могла переводить слова немца, и беззвучно разрыдалась. "Здесь нет мужчин, - ответила я, - мы не можем уехать, пока они не вернутся". - "Они не вернутся", - уверенно заявили офицеры. "Я не поеду", - сказала я. "Тогда я тоже остаюсь", - добавила Мами.
Я побежала в дом и спросила остальных, что они хотят делать. Конечно же, уезжать они не хотели. Им, евреям, было бы непросто принимать помощь от немцев.
Последовали поспешные уговоры, но я только качала головой: "Ich kann nicht deutsch sprechen und ich gehe nicht"{2}.
