Наслаждаться скрипучими импровизациями в такой обстановке было выше моих сил. Да ну его к черту, этого Коулмена! Комната была слабо освещена. Я обвел ее глазами, поражаясь убожеству жилья. Мои жалкие потуги сделать ее уютной ни к чему не привели… И вот тогда я пал. В последние месяцы мне пришлось пролить немало слез, но они были… другими, что ли. Я лежал на кровати, уткнувшись в подушку, и оплакивал все, что потерял… Я чувствовал себя униженным, загнанным в капкан. Минут пятнадцать я не мог остановить эту истерику, но и потом, когда рыдания стихли, мне не стало легче. Такое не смоешь слезами… как бы мне этого ни хотелось…
И тем не менее я заставил себя, сняв футболку и трусы, встать под душ. Потом я вытерся полотенцем, принял таблетку зопиклона и провалился в сон.
Проснулся я лишь в полдень, с тяжелой головой и сухостью во рту. В туалете меня ждал описанный стульчак. Омар, как и положено животному, пометил свою территорию.
Почистив зубы над кухонной раковиной, я быстро оделся, прихватил несколько вчерашних счетов, спустился вниз, пересек двор и позвонил в дверь конторы Сезера. На пороге возник качок, лицо его было перекошено, но я и не ждал ничего другого.
— Я хочу поговорить с вашим боссом…
Дверь захлопнулась перед моим носом, но уходить я не собирался. Через пару минут она снова открылась. Качок сделал мне знак следовать за ним.
— Слушаю, — произнес он, не повернув головы.
— Я заменил стульчак и повесил плафон в туалете на своем этаже.
— Поздравляю.
— Стульчак, ершик и плафон обошлись мне в девятнадцать евро.
— Вы рассчитываете на возмещение?
— Да, — сказал я, выкладывая на стол чеки.
Сезер посмотрел на них, сгреб в кучу, потом скатал в шарик и швырнул на пол.
— Не думаю, что об этом стоит говорить, — сказал он.
— Стульчак был сломан, лампочка висела голая…
— Никто из жильцов не жаловался.
— Омар, эта свинья, с радостью и жрал бы из унитаза…
— Вам не нравится ваш сосед?
— Мне не нравится, что он разбудил меня среди ночи и стал требовать свой телевизор, который вы забрали.
— Я не брал.
— Хорошо, значит, это был полтергейст.
Сезер обратился по-турецки к качку. Тот удивленно пожал плечами, потом прошипел что-то в ответ.
— Мой коллега говорит, что не прикасался к телевизору, — сказал Сезер.
— Он лжет, — вдруг произнес я по-английски.
Сезер посмотрел на меня и улыбнулся.
— В целях вашей же безопасности я не буду это переводить, — ответил он на идеальном английском. — И не рассчитывайте, что я еще раз заговорю на вашем языке, американец.
— Вы жулик, — сказал я по-английски.
—
— Ни в коем случае, — сказал я.
— Тогда не удивляйтесь, если сегодня вечером он снова придет домой пьяным и попытается выломать вашу дверь. Он совершенный
— Попытаю удачу.
— О да, понимаю… крепкий орешек. Впрочем, не такой уж и крепкий, если разревелись вчерашней ночью.
Я постарался не выдать смущения. Не удалось.
— Не знаю, о чем вы говорите…
— Да что уж там, — бросил Сезер. — Омар слышал, как вы рыдали. Сказал, что почти полчаса заливались слезами. Он не пришел к вам сегодня утром требовать деньги за телевизор только потому, что пожалел вас, идиот. Но, поверьте, к вечеру он снова будет в ярости. Это перманентное состояние Омара. В этом вы с ним похожи.
Сезер впился в меня взглядом. Обжигающим, словно вспышка яркого света. Я невольно заморгал и отвернулся.
— Так почему вы плакали, американец? — спросил он.
Я не ответил.
— Тоска по дому? — спросил он.
Подумав мгновение, я кивнул. Он повернулся к окну.
Все мы здесь тоскуем по дому, — услышал я.
LA VIE PARISIENNE…
Или, если точнее,
Первые недели в моей хибаре на улице де Паради она была подчинена такому распорядку.
